Category: семья

На кухне.

Он сидит со мной на кухне, этот немолодой человек. Он пьёт коньяк. Глаза его смотрят сквозь меня. Он говорит.

- Я живу под чужой фамилией. Фамилия бабки по отцу. Она бросила семью свою, купеческую, в нулевых - в ихних нулевых, не в наших, -  и (так мы думаем по обмолвкам, хотя не знаем точно) - ушла в социалисты-революционеры. То есть, в эсеры. Ты не знаешь. Что, знаешь? Да что ты знаешь - они метали бомбы. А потом они стали большевиками. Это ясно, кем же ещё они могли стать? И в двадцатые вышла замуж за молодого инженера авиационной техники. И семья у них составилась, только взяли его после Испании - там мессершмиты летали быстрее и лучше. И расстреляли его - тогда уже замнаркома. А бабка-то, эсерка, подпольщица, бомбистка, сообразила: сыну дала свою фамилию и уехала из Москвы. И я родился уже под её фамилией. В 70-х она стоя навытяжку слушала репортажи с парадов на Красной площади. И маршировала под музыку на месте - это сам я помню.

- Ты помолчи. Потому что дед мой, по матери, служил в военных инженерах. Преподавал в академии Куйбышева. Однажды, летом, отправил он от московской жары бабку на дачу. И через краткое время схватило его - аппендицит - и спровадили его в госпиталь. Когда вернулся, на двери квартиры печать на бумажке. Он к соседям - что? как? - Приходили - боязливо говорит сосед, - я сказал, что в больнице. Они потоптались и ушли. И ты уходи. Он в академию звонит: что? как? - Приходили - боязливо говорят оттуда, - мы сказали, что в больнице. Они потоптались и ушли. И ты не звони.

Сорвал он печать, стал жить в своей квартире. А что делать? Никому не звонил, проедал денежные запасы. Бабке сказал, чтобы затаилась. А по зиме позвонили: что это вы на службу не ходите? В академию срочно, мать твою, - у вас командировка на финский фронт. Как рвать оборону. Обследовать по инженерной части, должить.

Обследовал, доложил. Оборону прорвали. Деду по завершении орден Красного знамени.

- Ты помолчи. Потому что отец деда этого, который с орденом, то есть прадед мой, сам на той даче в то время сад устраивал и дом строил. Крепкий дом. С печкой, верандой остеклённой, с надстройкой. И сад - яблони всех сортов, чтобы зрели от июля до ноября. И груши - маленькие, жёлтые сладкие. И малина. И крыжовник. Рай земной, это я от души тебе скажу. Все лета мои детские там жил. В семьдесят шестом снесли эту дачу. Дали по три рубля за плодовое дерево. Построили общежитие текстильного техникума.

И отец деда, он сам из Белоруссии,  был раввин в том месте. Так он решил, что в том месте не хватает раввина. И к нему по субботам ездили из шести окрестных станций. Справлять шаббат. А не в день субботний, делал он модельную обувь - резал колодки, натягивал кожу, строил подошвы, по мерке, подд клиента. К нему, таясь, из Москвы жёны министров приезжали. Дядя мой говорит: два комплекта инструмента у него было. Один - бери, внук, строгай, режь, играй, учись, не жалко. Но не дай Яхве взять сокровенный ножичек острейший или что ещё из обувного набора - бит будешь страшно.

И бит бывал мой дядя. Потому как не удержишь малого от искуса попробовать тончайшие ножички и стамесочки для резки твёрдого дерева для обувных колодок.

А сдавал он комнату пьянице Феде, православному, русскому краснодеревщику. И к тому тоже ездили министерши ли, не министерши - но люди важные. Потому что он делал им мебель. И жили они, лаясь, но жили дружно. В Москве - власть в сорока километрах; а они жили - раввин-сапожник и Федька-столяр. А дед в академии Куйбышева, с орденом за прорыв линии Маннергейма.

- Ты помолчи. Мама моя и папа сошлись: у одной отец с орденом в академии; а дед - раввин, обувщик подпольный; министерш государственных незаконно обслуживает; и комнату антисемиту-Федьке, пьянице, краснодеревщику сдаёт; а папа живёт под чужим именем: так решила мать его, эсерка, бомбистка, подпольщица; она потом, в семидесятые,  стоя навытяжку, слушать будет репортажи с парадов на Красной площади. И маршировать под музыку на месте - это сам я помню.

- Сошлись они - говорит мой друг - и я родился. Думал, в 90-е бизнес делал, выжил, во - молодец! Крут! Теперь смотрю навзад, и понимаю - да нет, не понимаю. Себя жалко, неловко. Голова кругом идёт. Выпьем.

И мы пьём. И смотрим сквозь друг друга, сквозь стены, в пространства времени и густой нашей земли, со всеми её корнями и червяками; и объемлет нас эта земля - суглинистая ли; чернозёмная ли; но густая и терпкая, неизбывная, любимая и проклятая.

И ничуть она не за холмом.