Category: общество

О реализме в искусстве.

В стороне и ниже моего балкона, балкон общего пользования. Он относится к другому подъезду. На нём курят. Мне сверху видно всё, что там и как. А так как днём на прошлой неделе я вёл на своём балконе ремонтно-восстановительные работы, мне сверху было видно всё постоянно.

С утра там приступила к курению табака девушка в ярко-красном длинном платье. Покурив, покурив и покурив, она на некоторое время из глаз скрылась, а потом открыла новый период курения - но уже в снежно-белом костюме делового стиля. В следующий временной период она предавалась пагубной привычке в майке и джинсах; затем - в синем просторном прикиде; затем - в откровенной ночной сорочке, что было совсем уж некстати, так как весьма отвлекало меня от ремонтно-восстановительных работ.

Затем девушка ушла и более не появлялась.

Поскольку наш консьерж Василий достиг высокой степени взаимопонимания с консьержкой Еленой из соседнего подъезда, а значит, располагает всей полнотой информации обо всём доме, я спросил у него вечером - как он объяснит этот, с позволения сказать, эстрадный сюжет с переодеванием на балконе общего пользования, где курят люди и срут голуби?

- Молодой режиссёр - ответил Василий. Сам он казанский татарин с лаконической манерой речи. - Нет денег. Снимают в квартире.

Потом подумал и добавил:
- Сериал.

- Что за сериал? - спросил я.

- У неё три мужа - обстоятельно разъяснил Василий. - Один мент. Второй олигарх. Третьего в самом начале убили. Всё, как в жизни.

И одобрительно покивал головой.

О красноречии.

В наше высокотехнологичное обиталище часто наведываются визитёры с повышенной социальной ответственностью и пониженной когнитивной способностью.
Это я в смысле, что они жаждут спасать человечество, будучи слабы рассудком.

В этот раз пришли дама, бородатый и лысый. Лысый, впрочем был тоже бородат. Но поскольку они более молчали, о них достаточно.

А дама устлала не весьма устроенный наш рабочий быт перлами красноречия. Осмотрев, она уверенно сказала мне:

- Да! Это гринфилд!
- В смысле целина непаханная? - уточнил я.
Дама посмотрела на меня и веско отрезала:
- Гринфилд!
Затем продолжила.
- Нам нужно время, чтобы это метаболизировать.

Я предположил, что имелось в виду "обдумать и принять решение". Если слово "предполагать", применимо к человеку, давящемуся от истерического смеха. Впрочем, полагаю, именно это имел в виду в оные, давние годы, бригадир наш по шабашке Рустам, регулярно сообщавший нам, что мы "хером думаем". Это он имел в виду, что мы метаболизируем за кладкой кирпича. Или над кладкой кирпича? Метаболизировать лучше над кладкой.

Дама, видимо, не осталась нечуткой к моим плохо скрываемым конвульсиям. Сужу по тому, что она отвернулась, осмотрелась, и выдала соображение общего характера:

- Какой у вас необычный коллектив. Здесь есть и мальчики и девочки.
- Конечно, это может показаться странным, но... (спазм).

Уходя, она распространилась о своей клиентуре.
- Мы работаем с теми, кто уже страдает. И работаем на опережение.

На кухне.

Он сидит со мной на кухне, этот немолодой человек. Он пьёт коньяк. Глаза его смотрят сквозь меня. Он говорит.

- Я живу под чужой фамилией. Фамилия бабки по отцу. Она бросила семью свою, купеческую, в нулевых - в ихних нулевых, не в наших, -  и (так мы думаем по обмолвкам, хотя не знаем точно) - ушла в социалисты-революционеры. То есть, в эсеры. Ты не знаешь. Что, знаешь? Да что ты знаешь - они метали бомбы. А потом они стали большевиками. Это ясно, кем же ещё они могли стать? И в двадцатые вышла замуж за молодого инженера авиационной техники. И семья у них составилась, только взяли его после Испании - там мессершмиты летали быстрее и лучше. И расстреляли его - тогда уже замнаркома. А бабка-то, эсерка, подпольщица, бомбистка, сообразила: сыну дала свою фамилию и уехала из Москвы. И я родился уже под её фамилией. В 70-х она стоя навытяжку слушала репортажи с парадов на Красной площади. И маршировала под музыку на месте - это сам я помню.

- Ты помолчи. Потому что дед мой, по матери, служил в военных инженерах. Преподавал в академии Куйбышева. Однажды, летом, отправил он от московской жары бабку на дачу. И через краткое время схватило его - аппендицит - и спровадили его в госпиталь. Когда вернулся, на двери квартиры печать на бумажке. Он к соседям - что? как? - Приходили - боязливо говорит сосед, - я сказал, что в больнице. Они потоптались и ушли. И ты уходи. Он в академию звонит: что? как? - Приходили - боязливо говорят оттуда, - мы сказали, что в больнице. Они потоптались и ушли. И ты не звони.

Сорвал он печать, стал жить в своей квартире. А что делать? Никому не звонил, проедал денежные запасы. Бабке сказал, чтобы затаилась. А по зиме позвонили: что это вы на службу не ходите? В академию срочно, мать твою, - у вас командировка на финский фронт. Как рвать оборону. Обследовать по инженерной части, должить.

Обследовал, доложил. Оборону прорвали. Деду по завершении орден Красного знамени.

- Ты помолчи. Потому что отец деда этого, который с орденом, то есть прадед мой, сам на той даче в то время сад устраивал и дом строил. Крепкий дом. С печкой, верандой остеклённой, с надстройкой. И сад - яблони всех сортов, чтобы зрели от июля до ноября. И груши - маленькие, жёлтые сладкие. И малина. И крыжовник. Рай земной, это я от души тебе скажу. Все лета мои детские там жил. В семьдесят шестом снесли эту дачу. Дали по три рубля за плодовое дерево. Построили общежитие текстильного техникума.

И отец деда, он сам из Белоруссии,  был раввин в том месте. Так он решил, что в том месте не хватает раввина. И к нему по субботам ездили из шести окрестных станций. Справлять шаббат. А не в день субботний, делал он модельную обувь - резал колодки, натягивал кожу, строил подошвы, по мерке, подд клиента. К нему, таясь, из Москвы жёны министров приезжали. Дядя мой говорит: два комплекта инструмента у него было. Один - бери, внук, строгай, режь, играй, учись, не жалко. Но не дай Яхве взять сокровенный ножичек острейший или что ещё из обувного набора - бит будешь страшно.

И бит бывал мой дядя. Потому как не удержишь малого от искуса попробовать тончайшие ножички и стамесочки для резки твёрдого дерева для обувных колодок.

А сдавал он комнату пьянице Феде, православному, русскому краснодеревщику. И к тому тоже ездили министерши ли, не министерши - но люди важные. Потому что он делал им мебель. И жили они, лаясь, но жили дружно. В Москве - власть в сорока километрах; а они жили - раввин-сапожник и Федька-столяр. А дед в академии Куйбышева, с орденом за прорыв линии Маннергейма.

- Ты помолчи. Мама моя и папа сошлись: у одной отец с орденом в академии; а дед - раввин, обувщик подпольный; министерш государственных незаконно обслуживает; и комнату антисемиту-Федьке, пьянице, краснодеревщику сдаёт; а папа живёт под чужим именем: так решила мать его, эсерка, бомбистка, подпольщица; она потом, в семидесятые,  стоя навытяжку, слушать будет репортажи с парадов на Красной площади. И маршировать под музыку на месте - это сам я помню.

- Сошлись они - говорит мой друг - и я родился. Думал, в 90-е бизнес делал, выжил, во - молодец! Крут! Теперь смотрю навзад, и понимаю - да нет, не понимаю. Себя жалко, неловко. Голова кругом идёт. Выпьем.

И мы пьём. И смотрим сквозь друг друга, сквозь стены, в пространства времени и густой нашей земли, со всеми её корнями и червяками; и объемлет нас эта земля - суглинистая ли; чернозёмная ли; но густая и терпкая, неизбывная, любимая и проклятая.

И ничуть она не за холмом.

О мудрости старцев.

«Уважайте старших! Брамины реки, уважайте старших!»
Р.Киплинг, «Могильщики»

Играли в карты у отставного начальника очистных сооружений. Хозяин, вернувшийся только что с горнолыжного катания в Болгарии, вёл речь о том, что горным лыжам все возрасты покорны - и наоборот.

- Там десятки - нет, сотни, - стариков под восемьдесят, в основном немцы: лыжи деревянные, прикид брезентовый, живот пивной, морды горят от глинтвейна, хайр седой, длинный, на ветру вьётся; под лыжами гнутся, на горку со скрипом влезают - и свистят вниз, безоглядно по чёрным трассам; а что им? Если и навернётся кто, так при таких годах гора не худший погост.

Отыграли пару сдач, осмысливая. Затем заговорил Т., бывший владелец типографии, теперь вольный хлебопашец в имении под Тверью.

- Вот также, но иначе, изобретательнее. Сосед мой, глубокий старец, приходит и спрашивает: «Т., говорит, Саня, а можно ли получить разрешение, чтобы меня тут же и похоронили? На моём участке?» - Не знаю, что и сказать - говорю, - не знаю. А что за странное намерение?  «Хочу, отвечает он, чтобы тут похоронили, и чтобы прямо посередь участка могилка была, и чтобы памятник гранитный стоял». Так зачем же, зачем? - допытываюсь я. «А чтобы эти суки, дети со внуками, участок мною ухоженный вжизнь продать не смогли!»

Мы крякнули, пытаясь вывести из всего сказанного некоторую максиму. Но тут объявили распасы; все отбросили сторонние мысли и изготовились к бою.

Ужосы наших традиций.

Только обычай! Только хардкор!

Святочный альбом. Гаданье у проруби.
Оригинальный рисунок А.А.Чикина. Автотипия Эд. Гоппе.
"Всемирная иллюстрация", 1898, т.59 №01 (1509).

nyhorrorwww

Первый GrandFondo в России.

Первый GrandFondo в России: велозаезд на длинную дистанцию, с индивидуальным хронометражем, без ограничений на возраст, опыт, конструкцию велосипеда; сегодня прошёл в первый раз в России, под Яхромой.

Три дистанции: 30, 60 и 90 км (было 30, 70 и 100, но организаторы сократили накануне из-за жары). Старты прошли в 9:00, 9:30, 10:00. Дороги были перекрыты с 8:30 до 13:00. Пришло очень много народу. И всё получилось! Хорошая дистанция с непростым профилем свободная от автомобилей. Погода - да, жарковато, но погоду не организуешь. Огромное было удовольствие. Желаю продолжения, чтобы и впредь.

Несколько снимков со старта. Затем начался рок-н-ролл и я уже не снимал :)

Collapse )

Дороти Сейерс, Джилл Пэтон Уолш и судьба поросёнка Геринга.

Дороти Сейерс завершила земной свой путь в 1957 году; два её последних прижизненных романа о Питере Уимси – «Вечер выпускников» и «Испорченный медовый месяц» - устроены так, что детективный сюжет приляпан где-то сбоку, являет вид пятой ноги у собаки: «читатель ждёт уж рифмы «розы»» - читатель дожидается; а романы эти написаны о жизни Херриет Вейн – альтер эго самой Сейерс и о Питере Уимси, не случившемся мужчине мечты Дороти Сейерс. Ещё они о разумном феминизме; «Вечер выпускников» – превосходно выписанное признание в любви к Оксфорду; «Испорченный медовый месяц» – смешное и трогательное изображение английской деревенской жизни и английских деревенских людей.

Дороти Сейерс оставила незаконченным роман о Питере и Херриет «Thrones, Dominations» («Престолы, господства» в русском переводе этой книги); ещё она оставила т.наз «Бумаги Уимси» - цикл статей в «Спектейторе»; «being war-time letters and documents of the Wimsey family Published weekly in eleven parts in The Spectator between November 17, 1939 and January 26, 1940. Частные письма и документы семьи Уимси военного времени, опубликованы в 11-ти выпусках «Спектейтора» между 17 ноября 1939 года и 26 января 1940. О чём – о нахлынувшей войне; мысли и наблюдения членов семьи Уимси и их друзей. 2 письма вдовствующей герцогини; 3 письма Поля Делагарди, дядюшки Питера; 2 письма Херриет; письмо мисс Климпсон (см. напр. «Unnatural Death»); отрывок из дневника и письмо Питера Уимси; письмо мисс Летиции Мартин, декана женского колледжа Шрусбери, Оксфорд; письмо полковника Мерчбенкса (см. «The Unpleasantness at the Bellona Club»); бумаги нехорошей герцогини Хелен – она, натурально, устроилась в Министерстве Пропаганды, и ваяет слоганы типа «Лучше хлеб с водою сейчас, при Чемберлене, чем пирог с бедою завтра, при Гитлере. Экономьте продовольствие!»; письмо мистера Инглби (см. «Murder Must Advertise»); отрывок из проповеди преп. Теодора Венейбла (см. «The Nine Tailors»); письмо мисс Твиттертон (см. «Busman's Honeymoon»).

Я не стал и впредь не стану добавлять слова о «вымышленных персонажах» и т.п. упоминания о небытии бумаг, людей, обстоятельств, ибо и люди эти, и бумаги и всякие истории с этими людьми вполне и прочно созданы стараниями Сейерс, и воспринимаются, а значит, и существуют – причём существуют для меня куда прочнее и весомее, нежели очень многие двуногие ошибки господа Бога что вещно роятся окрест в сей земной юдоли.

Хорошие письма. Люди всякого звания, твои знакомые, говорят о навалившемся ужасе. Питер с Бантером, естественно, геройствуют где-то в тылу врага; Херриет с детьми на своём хуторе Толбойз – уехали от бомбёжек; Сент-Джордж, беспутный наследник титула, в ВВС, летает на Спитфайре, база его части около Толбойз – как же иначе? Вдовствующая герцогиня в поместье, в Денвере, записалась в добровольческую пожарную дружину, сидит ночами на колокольне (ей за 70):

«Поверишь ли, Корнелия: я записалась в добровольческую пожарную дружину, и стою в свой черёд на колокольне в жестяной каске? Далековато от деревни, людям тяжело добираться сюда ночами, а от нас совсем близко. Несомненно, мысль об этом явилось мне как причуда герцога восемнадцатого столетия, кто присматривает за поселянами с приличествующей дистанции, а церковь так сподручна по сырым воскресным дням, а потом я решила, что пришёл и мой черёд. Френклин носится вниз и вверх по лестнице на колокольню с одеялами и термосами для меня и квохчет, как полоумная, глупая она женщина. Но я сказала ей, что во мне норманнская кровь».

Но я забежал вперёд. Потому что это уже не Дороти Сейерс, а Джилл Пэтон Уолш.

Collapse )

Редьярд Киплинг, "Новые Армии в учении". Очерк 4.

IV. Канадский лагерь.
14 декабря 1914.
Прежде чем валить буйвола, посмотри - далеко ли его стадо? - пословица.

За Солсбери есть уголок, похожий на прерию: занимательная складка местности, словно холм в степи у Виннипега. По всему выходило, что и лошади родом из прерии - они шли с холма в упряжке с вагами, далеко отнесёнными от дышлового комля. Лошади шарахнулись от автомобиля, а возница спокойно осведомился - вполне ли они соображают, что делают? Ответа не последовало, но животные сомкнули умные морды, и поговорили между собой. "Да, точно так" - подтвердил человек. Верно, лошади с Запада. Вес каждой больше тысячи двухсот. Сам он из Эдмонтона. Лагерь? Да тут он, верно, впереди, справа, вверх по дороге. Никак не пропустите, и, "Э-эй! Поглядите на наши грузовики!"

Collapse )

Редьярд Киплинг, "Новые Армии в учении". Очерк 3.

III.
Орудия и снабжение.
14 декабря 1914.

Что бы то ни было, и чем бы ни кончилось, Колесо вынесет всё.
Пословица.

Он знал это место издавна: живописный старый дом среди спокойного парка; несколько молодых - он наблюдал за их ежегодным ростом - дубков по обочинам новой дороги; он похваливал начинание владельца, пустившего однажды просторный выгон под плуг. Водитель авто насчитает по Англии десятки поместий, что кажутся ему чуть ли ни собственными угодьями - так часто он проезжает сквозь них. В один прекрасный день, папортниковое пространство между дубками и железной оградой проросло вдруг палатками, а пути оказались перепаханы копытами и колёсами. Через немного времени, авто, возвращавшееся домой тёплым сентябрьским вечером, остановилось перед патрулём: они спросили имя, занятие водителя и объяснили, что владелец, бросив дом с заботливо устроенным парком, исчез куда-то в великой спешке, и что его поместье отошло армии.

Затем водитель стал встречать на дороге пехотинцев и кавалеристов, смущавших громкими препирательствами окрестные мили прежнего деревенского покоя; машину метало в сторону от резкого торможения перед вынырнувшей на перекрёсток батареей начищенных орудий торопившихся на занятия в Даунс, либо перед голодными отрядами, спешившими назад, с поля, к кухням. Шли дни; вскоре, машина не могла пройти и полумили без сердитого гудка, так что вполне распознала нрав новоявленных пеших и конных и поняла смысл тяжестей позади них.

- Зачем вы так добродетельны? - машина задала этот вопрос паре орудий, что отступили в тупичок между ежевичными кустами - Отчего вы цените себя не выше простой колёсной упряжки?

- Потому что - сказал человек в седле, придерживая рукой фуражку, чтобы её не снесло ветвями нестриженой изгороди - потому что так велят наши благословенные приказы. Мы уступаем не из человеколюбия.

Collapse )

Ещё раз о Джоне Бойне: «Здесь обитают призраки».

Эллочка знала богатое слово «гомосексуализм». Литературные отзывы нашего времени знают не менее богатое слово - «викторианский».

В эпитете этом многия конфузы.

Исторически, Виктория правила с года, когда погиб Пушкин до первого года 20 века. С 1837 до 1901 года. Можно ли привести этот период к единому слову-знаменателю (помимо механического втискивания множества разнообразных событий в период правления одной персоны)? Вопрос этот имеет смысл и ответ.

Если говорить о литературе, «викторианская литература» = «золотой век английской литературы». Что и как писали викторианцы: всё, что угодно; как писали - очень хорошо. Достаточно просмотреть список авторов, диапазон изобразительных методов. «Очерки Боза» вышли в 1836 году. «Ким» - в 1901. «Ярмарка тщеславия» - 1848. «Поворот винта» - 1898. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» - 1886. Золотой век английской литературы означал одновременно её эволюцию, неустанный поиск неизбитых методов и материала.

Если говорить о нравах, то к периоду этому прочно и небезосновательно прилипло мнение о жестокости, ханжестве, бытовом консерватизме, лицемерии, многих социальных барьерах.

Соответственно, когда книжку современного автора именуют «викторианским романом» возникает естественный вопрос - а что имеется в виду? Больно уж лукавый термин.

Но «Здесь обитают призраки» Джона Бойна (2014) можно с полным основанием назвать «викторианской» книжкой современного автора, никак не погрешив против истины. Это изумительно, чертовски викторианская вещь, и по формальным, и по существенному признаку. Формальные признаки: время действия (1867 год); место действия - Англия; главная героиня - небогатая и некрасивая учительница, ставшая после смерти отца гувернанткой в богатом сельском поместье. Приметы времени выписаны без единого огреха, насколько я могу судить. Да, да, и велосипед тогда был «костотряс» - надувные шины викторианца Джона Данлопа появились в позднейшие годы викторианского периода. Но много ли нам скажут эти формальные признаки?

А вот существенный признак очень и очень занимателен. Вернёмся к вопросу, заданному в начале этого маленького эссея: можно ли привести викторианский период к единому слову-знаменателю? Да. Только не к слову, а к некоторым важным понятиям устоявшегося общественного восприятия.

Во время Виктории, вплоть до 2-й Бурской, Британия хлопотливо, рачительно, с энтузиазмом обустраивала свои обширные владения. Расширяла и обустраивала; тому способствовала новая техника, но, на деле, империю расширяли и обустраивали люди - люди викторианского периода, и мы прекрасно знаем умонастроения этих людей.

Мы знаем их по Конраду и Киплингу. Мы знаем, что были они смелы, упорны в намерениях, блюли общественный интерес, отличались трезвостью соображения, здравомыслием.

Допустим, что на деле эти викторианские строители империи были в большинстве своём не такие; отметим, что было их, строителей империи, не очень много в процентном отношении к населению Великобритании - и что с того? Соображения эти ничто перед простым рассуждением о правде вымысла и правде факта - любая документация о 1812 годе, при всей исторической безупречности, диссонирует с общественным восприятием, если противоречит «Войне и миру». Мы смотрим на войну с Наполеоном глазами Толстого и иначе уже не можем. Эти окуляры не отрываются от глазного яблока. Равным образом, викторианский человек - человек Киплинга и Конрада. Иных уже нет. Иные ушли из общечеловеческого употребления в архивы, к специалистам. Век Виктории теперь век целеустремлённых, сильных и здравомыслящих людей, а Джуды Незаметные вполне ушли в зыбучие пески времени, оставив нам впечатление о социальных перегородках, ханжеской морали и домашнем викторианском уюте - в метрополии, не в колониях. К востоку от Суэца всё было иначе, мы знаем и это.

Небогатая, некрасивая учительница почти любой страны и почти любого времени, столкнувшись со зловещими потусторонними явлениями в поместье, куда нанялась гувернанткой, бежала бы оттуда во всю прыть: почти любой страны и почти любого времени - но не Англии; но не в 1867 году. В Англии 1867 года она должна, выражаясь словами конрадова капитана Мак-Вира, «...пройти сквозь это и выйти с другой стороны. Вот и всё». В Англии 1867 года, она не может бросить воспитанников, потому что обязана быть спокойна и не растеряна, без прежних сил возобновлять свой труд, быть уверена в себе, и быть самой собою, как написано и напечатано викторианцем Киплингом. В Англии 1867 года она просто обязана ввести потусторонние и призрачные явления в ранг явлений бытовых - в силу природного для истинного викторианца здравомыслия. Мальчика надо, прежде всего, вымыть, а затем уложить спать - как посоветовал мистер Дик мисс Бетси Тротвуд, совершенно не вдаваясь в путаные и драматические обстоятельства явления Дэвида Копперфилда. Так и наша гувернантка: детей надо учить; возить на прогулки; развлекать и наставлять - а если тому мешают какие-то призраки - перетерпеть их, вывести их, словно грызунов или клопов. Пройти сквозь это, и выйти с другой стороны, исполняя свой долг.

Равным образом, если бы небогатая и некрасивая гувернантка прониклась бы взаимной приязнью к дельному, приятному но женатому местному юристу в русском романе 19 века... Дальше можно вообразить, однако те же персонажи в Англии 1867 года могут лишь обмениваться грустными взглядами. Ибо читатель отчётливо знает о социальных и моральных обстоятельствах того времени. И перечить этому знанию совсем не задача автора.

Подобного рода викторианское поведение стало бы ненатуральным в, пожалуй, книжке о любой стране и о любом времени, кроме викторианской Англии. А здесь героиня органична. Она не может быть иной.

Капитан Мак-Вир - только поразговорчивее и в юбке, перенесённый из Южных морей в метрополию, где мораль вовсе не такая, как к востоку от Суэца. Вот, полагаю, химическая формула этого викторианского экстракта.

Итак, книжка Бойна неподдельно викторианская. Она отвечает всей совокупности читательского представления о той эпохе. Она описывает мир, что выстроен золотой литературой той эпохи - мифический мир? Нет; он воображаем миллионами людей, а значит - существует. Когда такая картина принимается миллионами голов, она, разумеется, делается фактом истории человечества. И автор отлично выучил эту историю, так что написал достоверно-викторианский роман. И нигде не осекся, не свалился в пародию, ничто не аффектировано, нет взгляда и мнений 21 века. Тон принят строгий. Он, наш современник, нигде не показался на страницах - не дал тени, как умелый фотограф.

Дальше я должен сказать о том, что книжка хорошо написана и переведена, так что её стоит прочесть - но всякий раз пишу эти слова с неудовольствием - ведь что проку говорить об очевидном? Будь роман плох, зачем тратить время на всякие о нём рассуждения? Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов, а мне интересно говорить живым людям о живых книгах.