Category: общество

О реализме в искусстве.

В стороне и ниже моего балкона, балкон общего пользования. Он относится к другому подъезду. На нём курят. Мне сверху видно всё, что там и как. А так как днём на прошлой неделе я вёл на своём балконе ремонтно-восстановительные работы, мне сверху было видно всё постоянно.

С утра там приступила к курению табака девушка в ярко-красном длинном платье. Покурив, покурив и покурив, она на некоторое время из глаз скрылась, а потом открыла новый период курения - но уже в снежно-белом костюме делового стиля. В следующий временной период она предавалась пагубной привычке в майке и джинсах; затем - в синем просторном прикиде; затем - в откровенной ночной сорочке, что было совсем уж некстати, так как весьма отвлекало меня от ремонтно-восстановительных работ.

Затем девушка ушла и более не появлялась.

Поскольку наш консьерж Василий достиг высокой степени взаимопонимания с консьержкой Еленой из соседнего подъезда, а значит, располагает всей полнотой информации обо всём доме, я спросил у него вечером - как он объяснит этот, с позволения сказать, эстрадный сюжет с переодеванием на балконе общего пользования, где курят люди и срут голуби?

- Молодой режиссёр - ответил Василий. Сам он казанский татарин с лаконической манерой речи. - Нет денег. Снимают в квартире.

Потом подумал и добавил:
- Сериал.

- Что за сериал? - спросил я.

- У неё три мужа - обстоятельно разъяснил Василий. - Один мент. Второй олигарх. Третьего в самом начале убили. Всё, как в жизни.

И одобрительно покивал головой.

О красноречии.

В наше высокотехнологичное обиталище часто наведываются визитёры с повышенной социальной ответственностью и пониженной когнитивной способностью.
Это я в смысле, что они жаждут спасать человечество, будучи слабы рассудком.

В этот раз пришли дама, бородатый и лысый. Лысый, впрочем был тоже бородат. Но поскольку они более молчали, о них достаточно.

А дама устлала не весьма устроенный наш рабочий быт перлами красноречия. Осмотрев, она уверенно сказала мне:

- Да! Это гринфилд!
- В смысле целина непаханная? - уточнил я.
Дама посмотрела на меня и веско отрезала:
- Гринфилд!
Затем продолжила.
- Нам нужно время, чтобы это метаболизировать.

Я предположил, что имелось в виду "обдумать и принять решение". Если слово "предполагать", применимо к человеку, давящемуся от истерического смеха. Впрочем, полагаю, именно это имел в виду в оные, давние годы, бригадир наш по шабашке Рустам, регулярно сообщавший нам, что мы "хером думаем". Это он имел в виду, что мы метаболизируем за кладкой кирпича. Или над кладкой кирпича? Метаболизировать лучше над кладкой.

Дама, видимо, не осталась нечуткой к моим плохо скрываемым конвульсиям. Сужу по тому, что она отвернулась, осмотрелась, и выдала соображение общего характера:

- Какой у вас необычный коллектив. Здесь есть и мальчики и девочки.
- Конечно, это может показаться странным, но... (спазм).

Уходя, она распространилась о своей клиентуре.
- Мы работаем с теми, кто уже страдает. И работаем на опережение.

На кухне.

Он сидит со мной на кухне, этот немолодой человек. Он пьёт коньяк. Глаза его смотрят сквозь меня. Он говорит.

- Я живу под чужой фамилией. Фамилия бабки по отцу. Она бросила семью свою, купеческую, в нулевых - в ихних нулевых, не в наших, -  и (так мы думаем по обмолвкам, хотя не знаем точно) - ушла в социалисты-революционеры. То есть, в эсеры. Ты не знаешь. Что, знаешь? Да что ты знаешь - они метали бомбы. А потом они стали большевиками. Это ясно, кем же ещё они могли стать? И в двадцатые вышла замуж за молодого инженера авиационной техники. И семья у них составилась, только взяли его после Испании - там мессершмиты летали быстрее и лучше. И расстреляли его - тогда уже замнаркома. А бабка-то, эсерка, подпольщица, бомбистка, сообразила: сыну дала свою фамилию и уехала из Москвы. И я родился уже под её фамилией. В 70-х она стоя навытяжку слушала репортажи с парадов на Красной площади. И маршировала под музыку на месте - это сам я помню.

- Ты помолчи. Потому что дед мой, по матери, служил в военных инженерах. Преподавал в академии Куйбышева. Однажды, летом, отправил он от московской жары бабку на дачу. И через краткое время схватило его - аппендицит - и спровадили его в госпиталь. Когда вернулся, на двери квартиры печать на бумажке. Он к соседям - что? как? - Приходили - боязливо говорит сосед, - я сказал, что в больнице. Они потоптались и ушли. И ты уходи. Он в академию звонит: что? как? - Приходили - боязливо говорят оттуда, - мы сказали, что в больнице. Они потоптались и ушли. И ты не звони.

Сорвал он печать, стал жить в своей квартире. А что делать? Никому не звонил, проедал денежные запасы. Бабке сказал, чтобы затаилась. А по зиме позвонили: что это вы на службу не ходите? В академию срочно, мать твою, - у вас командировка на финский фронт. Как рвать оборону. Обследовать по инженерной части, должить.

Обследовал, доложил. Оборону прорвали. Деду по завершении орден Красного знамени.

- Ты помолчи. Потому что отец деда этого, который с орденом, то есть прадед мой, сам на той даче в то время сад устраивал и дом строил. Крепкий дом. С печкой, верандой остеклённой, с надстройкой. И сад - яблони всех сортов, чтобы зрели от июля до ноября. И груши - маленькие, жёлтые сладкие. И малина. И крыжовник. Рай земной, это я от души тебе скажу. Все лета мои детские там жил. В семьдесят шестом снесли эту дачу. Дали по три рубля за плодовое дерево. Построили общежитие текстильного техникума.

И отец деда, он сам из Белоруссии,  был раввин в том месте. Так он решил, что в том месте не хватает раввина. И к нему по субботам ездили из шести окрестных станций. Справлять шаббат. А не в день субботний, делал он модельную обувь - резал колодки, натягивал кожу, строил подошвы, по мерке, подд клиента. К нему, таясь, из Москвы жёны министров приезжали. Дядя мой говорит: два комплекта инструмента у него было. Один - бери, внук, строгай, режь, играй, учись, не жалко. Но не дай Яхве взять сокровенный ножичек острейший или что ещё из обувного набора - бит будешь страшно.

И бит бывал мой дядя. Потому как не удержишь малого от искуса попробовать тончайшие ножички и стамесочки для резки твёрдого дерева для обувных колодок.

А сдавал он комнату пьянице Феде, православному, русскому краснодеревщику. И к тому тоже ездили министерши ли, не министерши - но люди важные. Потому что он делал им мебель. И жили они, лаясь, но жили дружно. В Москве - власть в сорока километрах; а они жили - раввин-сапожник и Федька-столяр. А дед в академии Куйбышева, с орденом за прорыв линии Маннергейма.

- Ты помолчи. Мама моя и папа сошлись: у одной отец с орденом в академии; а дед - раввин, обувщик подпольный; министерш государственных незаконно обслуживает; и комнату антисемиту-Федьке, пьянице, краснодеревщику сдаёт; а папа живёт под чужим именем: так решила мать его, эсерка, бомбистка, подпольщица; она потом, в семидесятые,  стоя навытяжку, слушать будет репортажи с парадов на Красной площади. И маршировать под музыку на месте - это сам я помню.

- Сошлись они - говорит мой друг - и я родился. Думал, в 90-е бизнес делал, выжил, во - молодец! Крут! Теперь смотрю навзад, и понимаю - да нет, не понимаю. Себя жалко, неловко. Голова кругом идёт. Выпьем.

И мы пьём. И смотрим сквозь друг друга, сквозь стены, в пространства времени и густой нашей земли, со всеми её корнями и червяками; и объемлет нас эта земля - суглинистая ли; чернозёмная ли; но густая и терпкая, неизбывная, любимая и проклятая.

И ничуть она не за холмом.

О мудрости старцев.

«Уважайте старших! Брамины реки, уважайте старших!»
Р.Киплинг, «Могильщики»

Играли в карты у отставного начальника очистных сооружений. Хозяин, вернувшийся только что с горнолыжного катания в Болгарии, вёл речь о том, что горным лыжам все возрасты покорны - и наоборот.

- Там десятки - нет, сотни, - стариков под восемьдесят, в основном немцы: лыжи деревянные, прикид брезентовый, живот пивной, морды горят от глинтвейна, хайр седой, длинный, на ветру вьётся; под лыжами гнутся, на горку со скрипом влезают - и свистят вниз, безоглядно по чёрным трассам; а что им? Если и навернётся кто, так при таких годах гора не худший погост.

Отыграли пару сдач, осмысливая. Затем заговорил Т., бывший владелец типографии, теперь вольный хлебопашец в имении под Тверью.

- Вот также, но иначе, изобретательнее. Сосед мой, глубокий старец, приходит и спрашивает: «Т., говорит, Саня, а можно ли получить разрешение, чтобы меня тут же и похоронили? На моём участке?» - Не знаю, что и сказать - говорю, - не знаю. А что за странное намерение?  «Хочу, отвечает он, чтобы тут похоронили, и чтобы прямо посередь участка могилка была, и чтобы памятник гранитный стоял». Так зачем же, зачем? - допытываюсь я. «А чтобы эти суки, дети со внуками, участок мною ухоженный вжизнь продать не смогли!»

Мы крякнули, пытаясь вывести из всего сказанного некоторую максиму. Но тут объявили распасы; все отбросили сторонние мысли и изготовились к бою.

Ужосы наших традиций.

Только обычай! Только хардкор!

Святочный альбом. Гаданье у проруби.
Оригинальный рисунок А.А.Чикина. Автотипия Эд. Гоппе.
"Всемирная иллюстрация", 1898, т.59 №01 (1509).

nyhorrorwww

Шум, гам и суматоха.

Внезапно наступившая правильная зима, с положенными снегом и морозцем, положительно опьянила всех вокруг. На лыжне сегодня ходили, бегали и ползали толпы народу в самом разнообразном снаряжении. Сам видел, как мужик средних лет в ослепительном прикиде чемпиона мира и окрестностей - выше щиколотки - трюхал на деревяшках с полужёсткими (sic!) креплениями. Видимо, он спёр их с дедовых антресолей. Как жаль, что он не взял оттуда ещё и будёновку прадеда и шашку второго прадеда с георгиевским темляком и надписью «За отбитие Ростова у красных банд».

(К слову сказать, это я вставил жизненный факт. У моего приятеля Яшки были именно два таких деда. Один красноармеец, от второго осталась именно такая шашка. Яша нашёл её на даче, на чердаке, в схроне, уже после смерти этого деда. Интересно, что деда-красноармейца кончили в 30-е, как троцкиста. А дед, доблестно отбивший Ростов у соратников родного брата, спокойно проработал всю дальнейшую жизнь в швейной промышленности, закончив трудовой путь высокопоставленным сотрудником министерства. Он нам джинсовую ткань в оны годы сподобливал, имея связи).

Но лыжня. Такой пестроты нарядов, густоты толп я давно не видел. Каждый людей смотрел и себя показывал. Вместе с физкультурниками ходили и своры собак на поводках и в жилетках. На горке мне в спину шмякнулась толстая, тёплая, мягкая, тяжёлая девица, сказав затем: «Мужчина! Вы так неосторожны!» Испугавшись, что мне сейчас будет предъявлен экспресс-тест на беременность, я совершил спурт коньковым ходом на беговых лыжах. Удалось оторваться.

Дома меня встретили ультимативными требованиями. Общество хотело ёлку, гуся и холодец. Если от ёлки я отбоярился ранним ещё временем - не достоит; а на гуся неопределённо пообещал сделать предзаказ, холодец, кажется, неизбежен. Придётся хлопотать о сырье.
Затем пошёл делёж жилплощади. Дочь сказала, что к ней на побывку из армии приезжает поклонник, и, стало быть, нужно спальное место.

(В армии сейчас служат странно. Это какой-то санаторий. Им дают мобильники на 2 часа в день, вечером, чтоб болтали. Их отпускают на побывку на Новый Год. Дочкин ухажёр - прежде верста коломенская с телосложением жерди - отожрался там так, что дочь будет смотреться на его фоне, как вошь на аркане. Имею сомнения. Но развлекает то, что сей боец носит гордую фамилию Володыевский. Теперь он принял присягу и стал, соответственно, жолнёром коронных войск. И под него нужно спальное место.)

Но беда не приходит одна. Помимо жолнёра коронных, на нас обрушатся сын, невестка, внук «ну, с нами и ещё придут. Кто-то, не знаем, сколько». В перспективе замаячила новогодняя ночь на коврике у двери. Но - располагая такими козырями для переговоров как гусь и холодец, потребовал предоставить в обмен заранее оговоренное спальное место, ибо я стар, немощен и нуждаюсь в покое, который, как известно, снится, а чтобы покой снился, нужно спать! Общественность поняла, что загнана в угол и взяла тайм-аут.

Вот, ломаю теперь голову - какого веса брать гуся и сколько обнаружится вдруг потребителей этого, так его, холодца?

Об эстетике садоводства.

Когда на яблоне вырастают плоды, они гнут ветви книзу. И, по мере созревания, плоды наливаются весом, а черенки, держащие их, слабеют. И когда ты – или не ты, но другой – проходят под яблоней, и, невзначай, задевают головой склонившуюся под тяжестью налившихся плодов ветку, плоды больно бьют тебя по кумполу, падая, сами понимаете, недалеко от яблони.
Падая недалеко, но стремительно и увесисто.

Поначалу я ставил подпорки из жердей; затем, сочтя их неэстетичными, перешёл к подпоркам из бамбука. Яблони обросли частоколом бамбуковых подпорок; сад стал отчасти походить на негрский лагерь в предшествии набега Её Величества лёгкой кавалерии, но положение лишь усугубилось.

Когда ты – или не ты, но другой – стриг траву или просто проходил под яблоней, и невзначай, задевал жопой подпорку, то, поначалу, по кумполу била упавшая подпорка, а следом - налившиеся плоды. Тем более унизительно, что подпорку приходилось затем восстанавливать. Принимая, тем самым, огонь на себя. Тем более печально, что сад стал отчасти напоминать зону негрских фортификаций.

Решение нашлось в интернете: так поступают в наших южных провинциях. Если опоясать ствол яблони на должной высоте плотным ошейником – я использовал для этого пояс монтажника, купленный в магазине инструментов; пустить вниз, от этого ошейника стропы; подвязать к стропам концы ветвей и стропы натянуть – ветви поднимаются вверх, опорой служит сам ствол яблони, а под яблоней чисто и свободно и никаких тебе подпорок. Приведу рисунок, откуда станет ясен этот метод. Я употребил его на всех трёх моих яблонях. Благость воспоследовала и присутствует.



Appletree

Потом пришёл сосед, и повёл себя по обыкновению. Обыкновение и его, и прочих соседей в том, чтобы (1) обосрать мою инновацию (2) гордо удалиться (3) через несколько времени, внедрить у себя. Так было и с пластиковыми огородками для кустов, и с мульчированием, и с компостером, и с… в общем, долго перечислять.

Обсирание стало проведено со вкусом, радением и пылкостью. Я, разумеется, погубил дерево; стропы лопнут; плодоношение прекратится; и на участок мой падут глад и мор, и будет над ним стоять тьма и скрежет зубовный. Засим сосед – разумеется, гордо, - удалился.

Я, ничуть не удивившись, подождал и дождался, когда сосед пригласил меня посетить его участок. «Вот!» - сказал он.

И что тут сказать. На пяти его деревьях, вместо скучных монтажных поясов красовались неземной красоты ошейники из ярко-оранжевого капрона. «Заказал, пошили. Вечные!» - гордился сосед. Вместо одного пояса на яблоню, он сделал по три на дерево. Деревья выглядели как «вёрсты полосаты», как то метко сказал поэт. Равным образом, на всех притянутых кверху ветках красовались такие же ярко-оранжевые ошейнички, но маленькие. Пестрило.

Вместо пребанальнейших строп, от оранжевых ошейников в три яруса к оранжевым ошейничкам на ветвях, спускались металлические тросы. «Нержавеющие! Вечные!» - витийствовал сосед. Становилось ясно, что я попал в чертоги бессмертия.

И, главное. Посреди каждого тросика стал вделан винтовой вороток, регулирующий его длину. И длина каждого тросика была отрегулирована так, что ветви образовывали три ровнёхоньких яруса. «Три дня с сыном регулировали» - сообщил сосед.

И вот, я стоял перед пятью яблонями, в трёх оранжевых ошейниках каждая; со многими оранжевыми ошейничками на ветвях; и выровнены были эти ветви так, что яблони получили абрис Мульмейнской пагоды; и от ошейничков шли ванты с воротками; и сеть этих вант из нержавеющего, вечного металла, блестела на солнце.

- Ну, как? – взыскующе спросил творец того, что представлялось моему восхищённому и – скажу прямо – завидующему взору.
- За такое надо выпить - от души ответил ему я.

С головы: à la moujik - с рыла à la барин.

Маленькое, непрезентабельное кафе около офиса вдруг - в июне месяце - выстрелило отменной рекламой. «Три вида завтраков, на все вкусы - значилось в объявлении на витрине:

- Завтрак «Гастарбайтер»: *** рублей!
- Завтрак «Клерк»: *** рублей!
- Завтрак «Бизнесмен»: *** рублей!

Завтрак «Гастарбайтер» состоял из неплохого тёплого сэндвича, варёного яйца, кофе или какао на выбор.
Клеркам предлагали яичницу из двух яиц, упаковочку творога, кусок сладкого пирога, кофе или какао на выбор.
Задачей бизнесмена было осилить плошку каши, яичницу из двух яиц, кусок сладкого пирога, стакан сока, чашку кофе или какао на выбор.

Можете ли вы предположить, какой завтрак пользовался наилучшим спросом?

Первый. И не просто наилучшим, а, кажется, тотальным. Я свидетель тому, как люди, одетые просто прилично; на удивление прилично; на зависть прилично (и никогда я не видел там никого, даже и отдалённо похожего на гастарбайтера), приходили туда получить «гастарбайтер», «пару гастарбайтеров», «быстро по гастарбайтеру и двинем», «один гастарбайтер навынос», «сегодня с чем  гастарбайтер? с колбасой? дайте три», «гастарбайтер и к нему тортик - так можно»? Во все мои визиты туда, никто не оскоромился заказом «Клерка», или, Боже упаси, «Бизнесмена».

По приезду я нашёл, что получив выгоду от «гастарбайтеров», кафе закрылось на ремонт; по внешнему впечатлению, неплохой; и обещают вскорости открыться, возобновив - надеюсь - кормление нас завтраками первого типа.

Первый GrandFondo в России.

Первый GrandFondo в России: велозаезд на длинную дистанцию, с индивидуальным хронометражем, без ограничений на возраст, опыт, конструкцию велосипеда; сегодня прошёл в первый раз в России, под Яхромой.

Три дистанции: 30, 60 и 90 км (было 30, 70 и 100, но организаторы сократили накануне из-за жары). Старты прошли в 9:00, 9:30, 10:00. Дороги были перекрыты с 8:30 до 13:00. Пришло очень много народу. И всё получилось! Хорошая дистанция с непростым профилем свободная от автомобилей. Погода - да, жарковато, но погоду не организуешь. Огромное было удовольствие. Желаю продолжения, чтобы и впредь.

Несколько снимков со старта. Затем начался рок-н-ролл и я уже не снимал :)

Collapse )

Дороти Сейерс, Джилл Пэтон Уолш и судьба поросёнка Геринга.

Дороти Сейерс завершила земной свой путь в 1957 году; два её последних прижизненных романа о Питере Уимси – «Вечер выпускников» и «Испорченный медовый месяц» - устроены так, что детективный сюжет приляпан где-то сбоку, являет вид пятой ноги у собаки: «читатель ждёт уж рифмы «розы»» - читатель дожидается; а романы эти написаны о жизни Херриет Вейн – альтер эго самой Сейерс и о Питере Уимси, не случившемся мужчине мечты Дороти Сейерс. Ещё они о разумном феминизме; «Вечер выпускников» – превосходно выписанное признание в любви к Оксфорду; «Испорченный медовый месяц» – смешное и трогательное изображение английской деревенской жизни и английских деревенских людей.

Дороти Сейерс оставила незаконченным роман о Питере и Херриет «Thrones, Dominations» («Престолы, господства» в русском переводе этой книги); ещё она оставила т.наз «Бумаги Уимси» - цикл статей в «Спектейторе»; «being war-time letters and documents of the Wimsey family Published weekly in eleven parts in The Spectator between November 17, 1939 and January 26, 1940. Частные письма и документы семьи Уимси военного времени, опубликованы в 11-ти выпусках «Спектейтора» между 17 ноября 1939 года и 26 января 1940. О чём – о нахлынувшей войне; мысли и наблюдения членов семьи Уимси и их друзей. 2 письма вдовствующей герцогини; 3 письма Поля Делагарди, дядюшки Питера; 2 письма Херриет; письмо мисс Климпсон (см. напр. «Unnatural Death»); отрывок из дневника и письмо Питера Уимси; письмо мисс Летиции Мартин, декана женского колледжа Шрусбери, Оксфорд; письмо полковника Мерчбенкса (см. «The Unpleasantness at the Bellona Club»); бумаги нехорошей герцогини Хелен – она, натурально, устроилась в Министерстве Пропаганды, и ваяет слоганы типа «Лучше хлеб с водою сейчас, при Чемберлене, чем пирог с бедою завтра, при Гитлере. Экономьте продовольствие!»; письмо мистера Инглби (см. «Murder Must Advertise»); отрывок из проповеди преп. Теодора Венейбла (см. «The Nine Tailors»); письмо мисс Твиттертон (см. «Busman's Honeymoon»).

Я не стал и впредь не стану добавлять слова о «вымышленных персонажах» и т.п. упоминания о небытии бумаг, людей, обстоятельств, ибо и люди эти, и бумаги и всякие истории с этими людьми вполне и прочно созданы стараниями Сейерс, и воспринимаются, а значит, и существуют – причём существуют для меня куда прочнее и весомее, нежели очень многие двуногие ошибки господа Бога что вещно роятся окрест в сей земной юдоли.

Хорошие письма. Люди всякого звания, твои знакомые, говорят о навалившемся ужасе. Питер с Бантером, естественно, геройствуют где-то в тылу врага; Херриет с детьми на своём хуторе Толбойз – уехали от бомбёжек; Сент-Джордж, беспутный наследник титула, в ВВС, летает на Спитфайре, база его части около Толбойз – как же иначе? Вдовствующая герцогиня в поместье, в Денвере, записалась в добровольческую пожарную дружину, сидит ночами на колокольне (ей за 70):

«Поверишь ли, Корнелия: я записалась в добровольческую пожарную дружину, и стою в свой черёд на колокольне в жестяной каске? Далековато от деревни, людям тяжело добираться сюда ночами, а от нас совсем близко. Несомненно, мысль об этом явилось мне как причуда герцога восемнадцатого столетия, кто присматривает за поселянами с приличествующей дистанции, а церковь так сподручна по сырым воскресным дням, а потом я решила, что пришёл и мой черёд. Френклин носится вниз и вверх по лестнице на колокольню с одеялами и термосами для меня и квохчет, как полоумная, глупая она женщина. Но я сказала ей, что во мне норманнская кровь».

Но я забежал вперёд. Потому что это уже не Дороти Сейерс, а Джилл Пэтон Уолш.

Collapse )