Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

"Знать, столица та была недалёко от села".

Невестка пришла в гости, прихватив с собой надомную работу - проверку олимпиадных сочинений 5-го класса; мы с дочкою отобрали их у неё и сами сели проверять - ибо прикольно.  В одном из заданий нужно было сказать: кто автор, как называется произведение - был приведён отрывок "Конька-Горбунка" -  затем, дать словесный портрет Конька и изложить мысли Конька об Иване, как они воображаются участником олимпиады.

Что до, собственно, автора и названия произведения, участники дали много версий. Точнее сказать, много версий авторства: Жуковский, Лермонтов, Пушкин, Лев Николаевич Толстой (есть, впрочем, литературоведческое мнение о том, что истинным автором "Конька" был Пушкин. Впору предположить в учениках 5 класса замечательное знакомство с современным литературоведением). Куда меньше вариантов стало предложено касательно названия. Большинство учеников 5-го Д твёрдо заявили, что произведение Жуковского, Лермонтова и иже с ними называется "Сивка-Бурка".

Но куда занимательнее трактовались ими понятия "аршин" и "вершок". Напомню, на всякий случай, текст - возможно, такое напоминание покоробит некоторых читателей моего ЖЖ, однако прошу принять в оправдание тот факт, что я только что перелистал 25 сочинений учеников 5-го класса.

... конька
Ростом только в три вершка,
На спине с двумя горбами
Да с аршинными ушами.

Итак, аршин и вершок (цитирую по памяти). Три самых ярких высказывания:

- Вершок - это листики. (Прим.: сам я не понял, однако мне сказали, что это оттого, что "вершки и корешки").

- Вершок происходит от слова "верста" и то же самое, а аршином называются длинные уши, которые торчат.

- Аршин это старинная мера длины, а вершок тоже старинная мера, но ширины.

О контрасте.

Писательница Софи Ханна из города Манчестера, автор «четырёх сборников стихов, одной детской книги и нескольких психологических триллеров» - ничего из этого не читал - написала две повести-продолжения расследований Эркюля Пуаро, следуя, припадая, и окормляясь от Агаты Кристи.

Это-то я прочёл. Обе повести. И скажу: спасибо, дорогая писательница Софи Ханна из Манчестера.

Конечно, сюжеты у вас беспомощные, дыра на дыре; да и скучноватые; да и, собственно, с реалиями места, времени и образа действия не очень - но всё это пустое; без вас я никогда бы не сообразил одной важнейшей вещи.

Занятно, но лишь прочитав этого новодельного Пуаро, я вдруг понял, что у Агаты Кристи всяк герой говорит, как должен. Если он Пуаро - витиевато и жеманно; если инспектор Джепп - то, как если бы поручик Ржевский служил не в гусарах, а в Скотленд-Ярде; если это полковник из колоний, юная дева или адвокат - они говорят, как полковник, дева и адвокат. Они говорят штампами, клише; речь их тускла и невыразительна - но какая есть, риторике не обучены, вскормлены теми потоками живых и газетных речей, которые слышат и читают во все свои жизни. Одна лишь моя любимица Ариадна Оливер говорит так, что заслушаешься - не сама ли автор говорит её устами?
«Почему, – вопрошала миссис Оливер, ни к кому не обращаясь, – почему этот дурак не сказал сразу, что видел какаду? Почему? Он не мог его не видеть! Но если он скажет, тогда погиб весь сюжет. Как же выкрутиться? Надо что-то придумать».

Увы, миссис Оливер - персонаж нечастый. Жаль.

А в книжках Софи Ханны все говорят, как Софи Ханна. То есть, единообразно и с претензией. С претензией, думаю, это отрыжка тех «психологических триллеров», которых я не читал. А единообразно - автор-то один! И у него лицо, а не флюгер. Вполне понятно.


Допустимо сказать, что персонажи Кристи предлагают читателю невеликие речевые ценности: у кого в шиллинг, у кого в пенс, кто и с фартингами приходит - у миссис Ариадны фунты, соверенов ни у кого нет. Но это реальная монета, монета разных достоинств, пусть и невеликих. А у С.Ханны у всех в ходу одни ассигнаты с портретом С.Ханны и ея подписью.

Агата Кристи совсем не проста. При всей видимой незатейливости её работ, очень непросто понять, в чём её метод. Отчего она пользуется такой огромной и непреходящей популярностью, которая никак не может быть случайностью. Но теперь я кое-что понял для себя посредством Софи Ханна из Манчестера, за что и выражаю ей искреннюю благодарность, со всякими уверениями в почтении и безо всяких уверений, что буду читать её и впредь.

С днём Победы!

Михаил Гершензон. Автор русских "Сказок дядюшки Римуса". Автор замечательного пересказа в прозе баллад о Робин Гуде.

"Лилюсика, жена, Юрашка, Женька, я вас очень люблю. Мне не жалко смерти, а поцеловать вас хочется, крепко вас целую, я умер в атаке, ранен в живот, когда подымал бойцов, это вкусная смерть. Я уверен, что мы победим, вам будет хорошая жизнь. Миша. Наши прорвались, бегут вперед, значит, я умираю не даром. Лилька, хорошо было в Батуме. Жук и Юрка, растите хорошо.
Сообщить в Союз писателей и по всем адресам записной книжки."
8 августа 1942.

Эта война обглодала поколение наших дедов и прадедов. Им досталась работа отражать нашествие,  работа эта означала для очень многих из них смерть - и они исполнили её.

Вечная память, вечная благодарность.

Непочтительное поминание.

Мы были, и есть пока поколение рубежа 70-80-х, так что к Евтушенко относились так же, как к Пугачёвой – с брезгливостью. Гражданский пафос его поэзии казался нам уже охранительством либо эпическим восторгом или скорбью по очевидным поводам; тот факт, что, будучи – на слуху - некоторым нонконформистом, он не сидел ни в лагере, ни в эмиграции, но даже выступал на страницах советской печати, и имел с того доход, значил для нас, что это, братец ты мой, стукачок: навроде священника при действующем приходе, или художника с полотнами на выставках: мало ли что у него там в студии. Фига в кармане у него в студии. Как выразился на одной из перебранок философ-марксист Лифшиц, критерий наш смахивал на максиму одного из деятелей Французской революции: «Всё ли ты сделал для того, чтобы тебя повесили вернувшиеся эмигранты?» Да, похоже. Мы, впрочем, любили философа-марксиста Лифшица, потому что он был неподражаемый тролль – хотя тогда слово это не приобрело сегодняшнего значения. Слова не было, а Лифшиц был-с, дорогой де Куртенэ, так-то.

Я, впрочем, начал уже вспоминать людей давно забытых; виноват, исправляюсь.

Но вот, однажды и вдруг, поэт Евтушенко сделался между нами почитаемым и цитируемым наряду (хотя, разумеется, совсем не так густо и к каждому слову) как «Швейк». Добился он этого, тиснув в печать поэму «Северная надбавка», получившую в обиходе название «Поэма о пиве». И покорил нас. Строки «Однажды в Белокаменной греша / Я у одной любительницы Рильке / Опустошил флакон «Мадам Роша» / И ничего, вполне пошло под кильки» остались со мной с тех пор и, думаю, до конца дней. Ну и прочие оттуда прелестные цветы красноречия.

Ему удалось пробить нас, твердокаменных, простым – и самым трудным в литературе – приёмом. Он поймал кураж. Не читатель поймал – он поймал. А если автор умудряется оформить свою искреннюю бесшабашность и безоглядность в должной художественной форме – он находит своего читателя. Собственно говоря, это необходимое условие любого успешного произведения. Кураж и художественная форма. Вот, поэту Евтушенко это удалось, и я тому свидетель.

Здесь надо бы подпустить какого-нибудь умствования, поскольку всё как-то слишком просто написано. Извольте. Я вижу в «Поэме о пиве» мост поэтической преемственности, проброшенный через время (так!), поскольку в строках великого предшественника Евтушенко «…ходят, размозолев от брожения, / и тихо барахтается в тине сердца / глупая вобла воображения» речь идёт именно о пиве: и пусть кто-либо попробует опровергнуть связь брожения и воблы с пивом. Не выйдет!

Итак, доброго пути, поэт. Всех нас отпоёт степь, но «Поэма о пиве» стала недурно пущена. Вы, говорят, покоряли стадионы, млевшие от публичного оглашения того, что Сталин – кака? Это не фокус; во-первых, на стадионы-то ходят заранее вооружившись намерением восхищаться; во-вторых, сталины приходят и уходят, а пиво пребудет вовеки; и то, что вы проняли нас, считавших поэта Евтушенко, скажу не обинуясь – говном; то, что разошлись на цитаты наряду со «Швейком» – это вы победили по самому гамбургскому счёту.

Покойтесь с миром.

О литературе.

Последний роман В.Пелевина ("Лампа Мафусаила и т.д.") стоит читать ради одного-единственного пассажа, изошедшего из уст - вернее, сошедшего с пера - страдающего влюблённого.

Collapse )

Всё, что до и после того читать не стоит.

Поэт Сэмюэль Кольридж и марка "Чёрный пенни".

Однажды, весной 1822 года, поэт Сэмюэль Кольридж записал некоторый приключившийся с ним эпизод чисто донкихотовского характера: благородный поэт, порывисто вторгшись в обстоятельства жизни незатейливых соседей-англичан выставил себя в глупейшем виде.

"В один день, сам не имея за душой и лишнего шиллинга, я, гуляя, проходил мимо домика в Кесвике и увидел, что возчик требует у хозяйки шиллинг за доставленное письмо, а женщина, не желая платить, отказывается принять письмо. Я заплатил за неё; а когда возчик скрылся из глаз, она объяснила мне: это письмо от её сына, кто, самим фактом его посылки, сообщает, что у него всё в порядке, и совсем не предполагает, что она будет платить за его письма. И когда письмо вскрыли, оно оказалось пустым!"

И сразу же после этой записи идёт другая, откуда ясно, что этот эпизод - реальный ли, вымышленный ли Кольриджем, использован им для оттенения и обрамления дальнейшего философического размышления с личным нападком.

"Когда я вернулся домой, меня ожидало двойное письмо, обошедшееся мне в два шиллинга.  Я разорвал обёртку, и нашёл длинное послание от Хейдона, художника, кто, помянув мою поэму "Монблан" закончил так: "С этого часа вы бессмертны". Я счёл с неблагодарностью, что бессмертие от Хейдона не стоит двух потраченных шиллингов. ..." (Letters, conversations and recollections of S.T. Colerige. Third edition, London, 1864, с 185.)

Так или иначе, но в то время письма ходили с наложенным платежом, причём с весьма значительным; люди очень часто отказывались получать такие письма, и почта Великобритании страдала от непокрытых расходов - равно как и от других неустройств.

Реформу английской почты провёл в конце 30-х Роуланд Хилл: занятно, что в своей знаменитой брошюре 1837 года "Post Office Reform: its Importance and Practicability" он, помимо прочих свидетельств почтового непорядка, приводит и первую часть процитированных записей поэта Кольриджа. Хилл, отбросив ненужное для практических целей философическое размышление Кольриджа вкупе с личным нападком поэта на художника Хейдона с бессмертием за два шиллинга, указывает:

"Рассказ Кольриджа показывает, насколько Пост Офис уязвим к мошенничеству при существующих теперь порядках. Вот этот рассказ: (затем буква в букву цитируется первая часть записи Кольриджа, с той лишь разницей, что "возчик" заменён на "почтальона")
...
Трюк этот настолько понятен и удобоисполним, что, по всей вероятности, широко практикуется." (Post Office Reform: its Importance and Practicability by Rowland Hill. London, 1837 с 86.)

При осуществлении реформы Хилла, на смену неподъёмным наложенным платежам пришла дешёвая почтовая марка - знаменитый "Чёрный пенни", первая в мире марка с клеевым слоем, получившая массовое распространение. И для почты настала пора благоденствия.
Penny_black
"Чёрный пенни"

История эта получила бы совсем изящную законченность, когда бы портрет Виктории на "Чёрном пенни" изобразил художник Хейдон. Увы, там постарались два других художника и ещё два гравёра. Мировой дух зачастую работает неряшливо.

Какой он смолоду настоящий мужик!

Я не знаю, как называется жанр - или занятие - когда взрослые люди читают сочинения детей и подростков и глумятся над ними. Но дело это весёлое; да, и теперь у меня в доступности источник материалов указанного рода. Мой сын Анатолий - как то метко сказал мистер Даффи - "он на учительнице женился". Учительнице русского языка и литературы в школе. Дальнейшие реплики мистера Даффи я из приличия опущу, а вот материал имею.

Впрочем, здесь не повод для глумления. Скорее, для восхищения. Настоящий мужик писал. Смолоду настоящий мужик!

Переписано буква в букву.

Collapse )

"Русь безначальная"

Настоятельно рекомендую уважаемым читателям моего журнала, обратить внимание – то есть, попросту говоря, почитать, - стихи, публикуемые Евгением Владимировичем Витковским в его журнале: http://witkowsky.livejournal.com

Это длинный цикл под, насколько я понял, общим названием «Русь безначальная»: события, люди, пути, перекрёстки и вехи русской истории, данные автором в очень красивых стихотворениях.

Цикл не окончен, он живой, он длится, прирастает на глазах; стихотворения искусно делаются из обильного, красочного, любовно отобранного, отделанного, одетого в плотные образы исторического материала. Автор со зримой миру лёгкостью может подобрать – даже не подобрать, а, не затрудняясь, взять, – любую рифму к любому слову в любом размере. У него под рукой бесконечная наборная касса слов и созвучий. Охват его словаря и мастерство работы со словом поражают. Он берёт материал из пестроты русской истории: с удовольствием воображаю, как он (разумеется, в фартуке и с циркулем) стоит перед очень большой, переливающейся многими цветами грудой фактов, случаев, образов, персоналий и, вынув оттуда какой-то фрагмент – самоцветный или драгоценный; того или иного оттенка, формы, цвета, фактуры, думает над ним, откладывает, либо, примерив, вставляет в свою мозаику, пользуясь столь огромным выбором, располагая такими умениями, будучи настолько уверен в себе и значимости того, что делает - что может работать придирчиво, скрупулёзно, несуетливо, стремясь в своей филиграни к – полагаю, к тому, что удовлетворит его вкус, а вкус у него хорош.

Возможно, читатель найдёт в цикле и то достоинство, что сочтёт многие эпизоды и имена для себя неизвестными; затем он может  заинтересоваться и найти много интересного уже в других источниках. Попытку вложить русскую историю, даже и в эпизодах, в серию стихотворений по дюжине строф ронсарова типа каждое, может предпринять либо человек вполне самоуверенный, либо человек вполне уверенный в своём владении ремеслом, и так прочно стоящий на земле, что может дотянуться до любой высоты. «Подобно тому, как голос, сжатый в узком канале трубы, вырывается из нее более могучим и резким, так... и наша мысль, будучи стеснена различными поэтическими размерами, устремляется гораздо порывистее и потрясает меня [Монтеня] с большей силой» - так-то оно так, да только свойственная поэзии образность и лапидарность противоположны методам изложения, принятым в исторических писаниях со времён Ранке. Но здесь работает любопытный механизм: интересно же посмотреть, о ком или о чём так хорошо написано? И читатель, собственным желанием, навьёт на дюжину строф ронсарова типа кокон сопутствующих фактов - уже собственными исканиями. Так, некогда, буквицы в иных летописях вбирали в себя живописно выраженное содержание всей дальнейшей главы. Я не считаю себя кромешным невежей в русской истории, но - поначалу - лазал за уточнением многих имён и обстоятельств по интернету. Поначалу. А потом бросил и просто читаю.

Потому что это очень хорошая поэзия.

О прежних московских богемцах.

На Аэропорте, ближе к концу 70-х годов прошлого века, жила, между прочими, поэтесса преклонных лет. Писала она нравоучительные стихи для детей и юношества; ещё стихи в толстые литературные журналы; ещё следила за перечислениями гонораров; вечерами и ночами писала в стол антиправительственые стихи в смысле т.Сталина. Была седовата, толста, несуетлива, безотказна. Славная была дама, ох, славная. Около неё - как пародия на знаменитых "ахматовских сирот" - крутились трое-пятеро молодых поэтов. Их отличало крайнее самомнение вкупе с декларативным безденежьем; ещё они пили и курили табак.
Бывал там и я, будучи тогда юн и жаден до поглощения всяких жизненных впечатлений.

Если жилые покои поэтессы вполне отвечали соображениям санитарии и даже житейской устроенности, сортир и ванна пребывали в состоянии законченной разрухи. Ржавые трубы; щербатый фаянс; редкие хлопья штукатурки, оставшиеся после многих протечек; нечистота и т.п.; так что поэтесса пускалась в те жалобы, что если приходит гость "не из своих", трудность душевная возникает, когда приходится указывать на дверь, за коей срут и руки моют: а без того гостю неуютно пребывать; а если впустишь - натянутым становится его поведение. Неловкость возникает в общении.

Однажды один из сирот нашёл изобретательный выход.

- Ты вот что. Скажешь, там электричество не работает и дашь ему свечу. А при свече особо не разглядишь.

Дальнейшее рассказали мне свидетели, заслуживающие доверия.

Пришёл гость "не из своих". Поздоровался, разделся, вручил цветы или тортик, спросил, где помыть руки. Поэтесса, сказав - минуточку! - вышла, вернувшись со свечой и спичками.

- Это - сказала она, указывая на выключатель, - не жмите. Это только для них - здесь она ткнула пальцем в сирот, по обыкновению пьющих вино и курящих табак на кухне. - А это для вас - и передала гостю свечу и коробок спичек.

Крыжовник.

Когда я собираю крыжовник, я всегда ненавижу писателя Чехова.

- Ницшеанец - злобно бормочу я, изымая толстенькие зелёные ягоды из колючих глубин - крыжовник ему, понимаете ли, не по нраву... Ползёт зараза по канату от обезьяны к сверхчеловеку... Ползи, сволочь, чтоб ты сверзился в бездну... На тебе, вот тебе! - с последними возгласами я, сами понимаете, срываю очередную ягоду.

На этот раз в колючих глубинах выросли неимоверно много ягод. Принёс два ведра, весь исколотый. Дома сидела соседка с непременным желанием чего-то умного сказать.

- Крыжовник - веско сообщила она - ягода совершенно бесполезная. Ни витаминов, ни этих, микроэлементов. Одна шкурка. Вы мне миску отсыпьте. Нет, даже банку.

Я ненавидел её пуще писателя Чехова. Хотя она явно ползёт по канату навстречу знаменитому писателю.

Руки распухли и чесались. Я пошёл в аптеку и протянул руки к аптекарше, начав так:

- Вот!

- Крыжовник! - перебила меня аптекарша. - С крыжовником к нам часто приходят. Вот этим мажьте - и дала мне мази.

- Я высадил из него живую изгородь - заметил обретающийся у витрины с очками загорелый мужчина в бермудах. - Стригу, вышло хорошо. Только все собираются снаружи и жрут его. Жрут и плюются. У моего участка.

И осуждающе покачал головой.