Category: литература

"Знать, столица та была недалёко от села".

Невестка пришла в гости, прихватив с собой надомную работу - проверку олимпиадных сочинений 5-го класса; мы с дочкою отобрали их у неё и сами сели проверять - ибо прикольно.  В одном из заданий нужно было сказать: кто автор, как называется произведение - был приведён отрывок "Конька-Горбунка" -  затем, дать словесный портрет Конька и изложить мысли Конька об Иване, как они воображаются участником олимпиады.

Что до, собственно, автора и названия произведения, участники дали много версий. Точнее сказать, много версий авторства: Жуковский, Лермонтов, Пушкин, Лев Николаевич Толстой (есть, впрочем, литературоведческое мнение о том, что истинным автором "Конька" был Пушкин. Впору предположить в учениках 5 класса замечательное знакомство с современным литературоведением). Куда меньше вариантов стало предложено касательно названия. Большинство учеников 5-го Д твёрдо заявили, что произведение Жуковского, Лермонтова и иже с ними называется "Сивка-Бурка".

Но куда занимательнее трактовались ими понятия "аршин" и "вершок". Напомню, на всякий случай, текст - возможно, такое напоминание покоробит некоторых читателей моего ЖЖ, однако прошу принять в оправдание тот факт, что я только что перелистал 25 сочинений учеников 5-го класса.

... конька
Ростом только в три вершка,
На спине с двумя горбами
Да с аршинными ушами.

Итак, аршин и вершок (цитирую по памяти). Три самых ярких высказывания:

- Вершок - это листики. (Прим.: сам я не понял, однако мне сказали, что это оттого, что "вершки и корешки").

- Вершок происходит от слова "верста" и то же самое, а аршином называются длинные уши, которые торчат.

- Аршин это старинная мера длины, а вершок тоже старинная мера, но ширины.

Дороти Сейерс, Джилл Пэтон Уолш и судьба поросёнка Геринга.

Дороти Сейерс завершила земной свой путь в 1957 году; два её последних прижизненных романа о Питере Уимси – «Вечер выпускников» и «Испорченный медовый месяц» - устроены так, что детективный сюжет приляпан где-то сбоку, являет вид пятой ноги у собаки: «читатель ждёт уж рифмы «розы»» - читатель дожидается; а романы эти написаны о жизни Херриет Вейн – альтер эго самой Сейерс и о Питере Уимси, не случившемся мужчине мечты Дороти Сейерс. Ещё они о разумном феминизме; «Вечер выпускников» – превосходно выписанное признание в любви к Оксфорду; «Испорченный медовый месяц» – смешное и трогательное изображение английской деревенской жизни и английских деревенских людей.

Дороти Сейерс оставила незаконченным роман о Питере и Херриет «Thrones, Dominations» («Престолы, господства» в русском переводе этой книги); ещё она оставила т.наз «Бумаги Уимси» - цикл статей в «Спектейторе»; «being war-time letters and documents of the Wimsey family Published weekly in eleven parts in The Spectator between November 17, 1939 and January 26, 1940. Частные письма и документы семьи Уимси военного времени, опубликованы в 11-ти выпусках «Спектейтора» между 17 ноября 1939 года и 26 января 1940. О чём – о нахлынувшей войне; мысли и наблюдения членов семьи Уимси и их друзей. 2 письма вдовствующей герцогини; 3 письма Поля Делагарди, дядюшки Питера; 2 письма Херриет; письмо мисс Климпсон (см. напр. «Unnatural Death»); отрывок из дневника и письмо Питера Уимси; письмо мисс Летиции Мартин, декана женского колледжа Шрусбери, Оксфорд; письмо полковника Мерчбенкса (см. «The Unpleasantness at the Bellona Club»); бумаги нехорошей герцогини Хелен – она, натурально, устроилась в Министерстве Пропаганды, и ваяет слоганы типа «Лучше хлеб с водою сейчас, при Чемберлене, чем пирог с бедою завтра, при Гитлере. Экономьте продовольствие!»; письмо мистера Инглби (см. «Murder Must Advertise»); отрывок из проповеди преп. Теодора Венейбла (см. «The Nine Tailors»); письмо мисс Твиттертон (см. «Busman's Honeymoon»).

Я не стал и впредь не стану добавлять слова о «вымышленных персонажах» и т.п. упоминания о небытии бумаг, людей, обстоятельств, ибо и люди эти, и бумаги и всякие истории с этими людьми вполне и прочно созданы стараниями Сейерс, и воспринимаются, а значит, и существуют – причём существуют для меня куда прочнее и весомее, нежели очень многие двуногие ошибки господа Бога что вещно роятся окрест в сей земной юдоли.

Хорошие письма. Люди всякого звания, твои знакомые, говорят о навалившемся ужасе. Питер с Бантером, естественно, геройствуют где-то в тылу врага; Херриет с детьми на своём хуторе Толбойз – уехали от бомбёжек; Сент-Джордж, беспутный наследник титула, в ВВС, летает на Спитфайре, база его части около Толбойз – как же иначе? Вдовствующая герцогиня в поместье, в Денвере, записалась в добровольческую пожарную дружину, сидит ночами на колокольне (ей за 70):

«Поверишь ли, Корнелия: я записалась в добровольческую пожарную дружину, и стою в свой черёд на колокольне в жестяной каске? Далековато от деревни, людям тяжело добираться сюда ночами, а от нас совсем близко. Несомненно, мысль об этом явилось мне как причуда герцога восемнадцатого столетия, кто присматривает за поселянами с приличествующей дистанции, а церковь так сподручна по сырым воскресным дням, а потом я решила, что пришёл и мой черёд. Френклин носится вниз и вверх по лестнице на колокольню с одеялами и термосами для меня и квохчет, как полоумная, глупая она женщина. Но я сказала ей, что во мне норманнская кровь».

Но я забежал вперёд. Потому что это уже не Дороти Сейерс, а Джилл Пэтон Уолш.

Collapse )

Загадка

Под катом - содержание некоторого сборника; около 180 литературных произведений в отрывках или целиком.


Collapse )

Содержание несколько мною подредактировано. Убраны названия разделов и кое-какие типографические приметы.

Однажды, в прошлом столетии, один весьма деятельный литературный герой - все вы его знаете, все, все и все, в буквальном смысле ВСЕ - один литературный герой, путешествуя с тремя соратниками, решил устроить публичные чтения произведений из этого альманаха. Он думал так сделать не ради развлечения, но из лютой нужды. Дело почти решилось, но тут помешал случай - поначалу комичный, но с трагическим исходом. Все вы знаете этот эпизод. Все, все и все, в буквальном смысле ВСЕ

Отгадайте название этого сборника.

Громокипящий рецензент.

Набрёл на совершеннейшую прелесть ( http://www.snob.ru/profile/28401/blog/81622 ). Рецензия на роман Прилепина "Обитель".

Но прежде Хармс.

Писатель: Я писатель.
Читатель: А, по-моему, ты говно!
( Писатель стоит несколько минут, потрясенный этой новой идеей, и падает замертво. Его выносят. )

А теперь отзыв на Прилепина.

Collapse )

Прогрессивная не будет, а я теперь не премину прочесть. Отзвук-то какой, какое клокотание чувств! Пылко, пылко! Ежели такое эхо, какой силы должен быть сам роман!

Ещё раз о Джоне Бойне: «Здесь обитают призраки».

Эллочка знала богатое слово «гомосексуализм». Литературные отзывы нашего времени знают не менее богатое слово - «викторианский».

В эпитете этом многия конфузы.

Исторически, Виктория правила с года, когда погиб Пушкин до первого года 20 века. С 1837 до 1901 года. Можно ли привести этот период к единому слову-знаменателю (помимо механического втискивания множества разнообразных событий в период правления одной персоны)? Вопрос этот имеет смысл и ответ.

Если говорить о литературе, «викторианская литература» = «золотой век английской литературы». Что и как писали викторианцы: всё, что угодно; как писали - очень хорошо. Достаточно просмотреть список авторов, диапазон изобразительных методов. «Очерки Боза» вышли в 1836 году. «Ким» - в 1901. «Ярмарка тщеславия» - 1848. «Поворот винта» - 1898. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» - 1886. Золотой век английской литературы означал одновременно её эволюцию, неустанный поиск неизбитых методов и материала.

Если говорить о нравах, то к периоду этому прочно и небезосновательно прилипло мнение о жестокости, ханжестве, бытовом консерватизме, лицемерии, многих социальных барьерах.

Соответственно, когда книжку современного автора именуют «викторианским романом» возникает естественный вопрос - а что имеется в виду? Больно уж лукавый термин.

Но «Здесь обитают призраки» Джона Бойна (2014) можно с полным основанием назвать «викторианской» книжкой современного автора, никак не погрешив против истины. Это изумительно, чертовски викторианская вещь, и по формальным, и по существенному признаку. Формальные признаки: время действия (1867 год); место действия - Англия; главная героиня - небогатая и некрасивая учительница, ставшая после смерти отца гувернанткой в богатом сельском поместье. Приметы времени выписаны без единого огреха, насколько я могу судить. Да, да, и велосипед тогда был «костотряс» - надувные шины викторианца Джона Данлопа появились в позднейшие годы викторианского периода. Но много ли нам скажут эти формальные признаки?

А вот существенный признак очень и очень занимателен. Вернёмся к вопросу, заданному в начале этого маленького эссея: можно ли привести викторианский период к единому слову-знаменателю? Да. Только не к слову, а к некоторым важным понятиям устоявшегося общественного восприятия.

Во время Виктории, вплоть до 2-й Бурской, Британия хлопотливо, рачительно, с энтузиазмом обустраивала свои обширные владения. Расширяла и обустраивала; тому способствовала новая техника, но, на деле, империю расширяли и обустраивали люди - люди викторианского периода, и мы прекрасно знаем умонастроения этих людей.

Мы знаем их по Конраду и Киплингу. Мы знаем, что были они смелы, упорны в намерениях, блюли общественный интерес, отличались трезвостью соображения, здравомыслием.

Допустим, что на деле эти викторианские строители империи были в большинстве своём не такие; отметим, что было их, строителей империи, не очень много в процентном отношении к населению Великобритании - и что с того? Соображения эти ничто перед простым рассуждением о правде вымысла и правде факта - любая документация о 1812 годе, при всей исторической безупречности, диссонирует с общественным восприятием, если противоречит «Войне и миру». Мы смотрим на войну с Наполеоном глазами Толстого и иначе уже не можем. Эти окуляры не отрываются от глазного яблока. Равным образом, викторианский человек - человек Киплинга и Конрада. Иных уже нет. Иные ушли из общечеловеческого употребления в архивы, к специалистам. Век Виктории теперь век целеустремлённых, сильных и здравомыслящих людей, а Джуды Незаметные вполне ушли в зыбучие пески времени, оставив нам впечатление о социальных перегородках, ханжеской морали и домашнем викторианском уюте - в метрополии, не в колониях. К востоку от Суэца всё было иначе, мы знаем и это.

Небогатая, некрасивая учительница почти любой страны и почти любого времени, столкнувшись со зловещими потусторонними явлениями в поместье, куда нанялась гувернанткой, бежала бы оттуда во всю прыть: почти любой страны и почти любого времени - но не Англии; но не в 1867 году. В Англии 1867 года она должна, выражаясь словами конрадова капитана Мак-Вира, «...пройти сквозь это и выйти с другой стороны. Вот и всё». В Англии 1867 года, она не может бросить воспитанников, потому что обязана быть спокойна и не растеряна, без прежних сил возобновлять свой труд, быть уверена в себе, и быть самой собою, как написано и напечатано викторианцем Киплингом. В Англии 1867 года она просто обязана ввести потусторонние и призрачные явления в ранг явлений бытовых - в силу природного для истинного викторианца здравомыслия. Мальчика надо, прежде всего, вымыть, а затем уложить спать - как посоветовал мистер Дик мисс Бетси Тротвуд, совершенно не вдаваясь в путаные и драматические обстоятельства явления Дэвида Копперфилда. Так и наша гувернантка: детей надо учить; возить на прогулки; развлекать и наставлять - а если тому мешают какие-то призраки - перетерпеть их, вывести их, словно грызунов или клопов. Пройти сквозь это, и выйти с другой стороны, исполняя свой долг.

Равным образом, если бы небогатая и некрасивая гувернантка прониклась бы взаимной приязнью к дельному, приятному но женатому местному юристу в русском романе 19 века... Дальше можно вообразить, однако те же персонажи в Англии 1867 года могут лишь обмениваться грустными взглядами. Ибо читатель отчётливо знает о социальных и моральных обстоятельствах того времени. И перечить этому знанию совсем не задача автора.

Подобного рода викторианское поведение стало бы ненатуральным в, пожалуй, книжке о любой стране и о любом времени, кроме викторианской Англии. А здесь героиня органична. Она не может быть иной.

Капитан Мак-Вир - только поразговорчивее и в юбке, перенесённый из Южных морей в метрополию, где мораль вовсе не такая, как к востоку от Суэца. Вот, полагаю, химическая формула этого викторианского экстракта.

Итак, книжка Бойна неподдельно викторианская. Она отвечает всей совокупности читательского представления о той эпохе. Она описывает мир, что выстроен золотой литературой той эпохи - мифический мир? Нет; он воображаем миллионами людей, а значит - существует. Когда такая картина принимается миллионами голов, она, разумеется, делается фактом истории человечества. И автор отлично выучил эту историю, так что написал достоверно-викторианский роман. И нигде не осекся, не свалился в пародию, ничто не аффектировано, нет взгляда и мнений 21 века. Тон принят строгий. Он, наш современник, нигде не показался на страницах - не дал тени, как умелый фотограф.

Дальше я должен сказать о том, что книжка хорошо написана и переведена, так что её стоит прочесть - но всякий раз пишу эти слова с неудовольствием - ведь что проку говорить об очевидном? Будь роман плох, зачем тратить время на всякие о нём рассуждения? Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов, а мне интересно говорить живым людям о живых книгах.

Байки просто так.

Слышал я о персоне, кто, долго ходя в одну книжную лавку, брал там ежедневники, толстые тетрадки и прочее такое, а потом, дома, писал в них стихи и прозу; а исписав - сдавал в ту же лавку, с уценкой. Шли годы; полки лавки заполнялись его писаниями, люди стали брать их - и стал он знаменит.

А ещё говорили мне об одном человеке причудливой судьбы. Он, желая выстроить дом, не мог приступить к делу из-за дороговизны строительных материалов, однако нашёл способ экономии - выстроив коробку дома в полкирпича, стал он скупать за бесценок списанные, брошенные книги раскассированных библиотек; и строил он из этих дармовых бумажных стопок внутреннюю облицовку дома, укладывая томики плашмя, получая тем и прочность, и теплоизоляцию. На клейстер сажал, корешками внутрь, выдерживая стиль: кухня - книги по кулинарии; спальня - издания фривольного содержания и т.п. Но строить в одиночку было тяжко, так что нанял он чёрную и красивую помощницу молдаванку. Понемногу, полуграмотная, стала она интересоваться содержанием этих кирпичиков; потом и читать; а после, когда они - поженившись, естественно - стали жить в новом жилище, до того поднаторела в чтении, что защитилась на учёную степень, получила должность и теперь верховодит в богемном кружке постоянных их гостей.

Муж у неё на посылках.

А по молодости, будучи и сам завсегдатаем всяких просвещённых сообществ, знавал я совсем несчастного человека. Никто его не любил; все ему сострадали. Происхождения он был самого многообещавшего - сын знаменитого литератора, мастера короткой прозы. Батюшка привык говорить отпрыску, что, как станет близко до последнего вздоха, откроет он тайну - секрет творческого успеха - и сын, заполучив этот способ, вполне заживёт себе при славе и на гонорары. Итак, час пришёл; уже при смерти отец открыл сыну тайну. Держи - сказал умирающий - в друзьях побольше редакторов. Пои их, корми, лебези, хлебосольничай и давай им свои писания - не забудь, что писать стоит помногословнее. Первый выкинет половину - передай второму, тот уберёт половину от половины. Приласкай обоих, напои, накорми - в них твоё будущее; затем дай половину от половины третьему и четвёртому - те станут уже не лишь выкидывать, но переменять слова и фразы. Мне хватало шести - затем выходил немногословный шедевр. Ты же, сынок, прикармливай штук десять, на первое время. Денег до славы хватит, здесь я не поскупился.

И он помер; а сын сел за письменный стол; но вот незадача: каждый раз, уже после третьего, рукопись переставала существовать, вымаранная напрочь.

О новых ритуалах.

Купив книжку на Амазоне, ждал обыкновенного события: услужливого курьера в форменной одежде, кто даст мне расписаться на экране электронной штучки и выдаст издание.

Однако, на этот раз получил письмо и смс-оповещение о необходимости идти на некоторый сайт по присланному логину и паролю и сделать на сайте то, о чём написано на сайте.

На сайте (отмечу, что сумма покупки составила ~70 долларов США) мне предложили ввести полные паспортные данные, прикрепить две отсканированные страницы паспорта, прикрепить амазоновский счёт, ознакомиться с прейскурантом на услуги некоторого таможенного брокера (едва ли ни каждая строка прейскуранта превышала стоимость покупки), отослать всё это и... "И", впрочем, разъяснить не потрудились.

Надо было ещё и описать товар на русском языке. Товар называется так: "RIFLEMEN FORM: A Study of the Rifle Volunteer Movement 1859-1908". Я описал товар, пояснив, что два первых слова - цитата из поэта Теннисона. Лорда Альфреда. Ведь не все ещё у нас пока отчётливо знакомы с творчеством поэта Теннисона. Лорда Альфреда.

А наутро пришёл услужливый курьер в форменной одежде, и всё прошло обыкновенным образом. И денег больше не взяли.

Зачем был этот ритуал, я так и не понял, и догадаться не могу. Но почему всё-же принесли - точно знаю.

Лорда Теннисона испугались.

В ожидании "Горменгаста"

На Озоне открыт предварительный заказ на две книжки Мервина Пика из трёх - они, эти книги, известны под общим названием «Горменгаст». Третья книжка, по агентурным данным, готовится к выходу. Перевод Сергея Ильина, исправленный и дополненный.

Соответственно, надо брать. Читавшие прежние издания «Горменгаста» не услышат от меня ничего нового; дальнейшие слова для тех, кто упустил эту вещь. Я скажу о первых двух книжках, потому что не вполне понимаю третью - но это сугубо моя беда, а не вина автора, полагаю.

Надо читать. Книжки Мервина Пика могут прийтись или не прийтись по душе, понравиться или не понравиться - но это тот случай, когда надо (здесь дебитивная модальность) попробовать.

На обложке будет, вернее всего, написано, что это «фентези». Не вопрос. Фентези так фентези. В рецензиях напишут, что это «воображаемый псевдосредневековый мир города-государства» (уверен, что так и станут писать о первых двух книжках); альтернативно, напишут, что это книжки о (1) Титусе в каменной утробе; (2) об инициации Титуса (3) о самоосознании Титуса. Срань господня, короче. Но читать это надо по (хотя бы) той причине, что Мервин Пик - художник слова.

Здесь нет переносного значения. Пик рисует словом так, как рисовал карандашом и красками - а то и лучше. Он был профессиональный художник кистью и карандашом; он был художник словами, так что читатель может видеть его картины, обонять их, осязать - короче, читатель оказывается внутри повествования - внутри Горменгаста.

Он напоминает мне Пиранези, а тот, некогда, выпустил серию гравюр «Виды Рима»: огромные, загадочные, полуразрушенные, бесконечно привлекательные строения древнего мастерства, около которых, в грязи и безразличии копошится дегенерировавшая мелочь, варвары, современные римские людишки. У Пика такая же густая плоть камня, дерева, воды - но персонажи у него иные. Странным образом, в какой-то двойной перспективе, они никак не теряются среди каменного великолепия. Каждый из них вещен и велик не менее архитектурных громад.

По моему личному мнению, главный герой в любом повествовании выделяется среди прочих тем, что судьба его не предопределена. Аннушка - выражаясь известными словами - не может пролить такому персонажу под ноги подсолнечное масло. Он может «удрать штуку». С этой точки зрения, Маргарита - главный герой, а Мастер с Воландом - нет. Пьер и Наташа? О да. Они могут удрать любую штуку, и мы поверим этому без дополнительных мотивационных объяснений (Пик иногда даёт такие объяснения, они неуместны). Если знакомый вам долгие годы седой профессор университета ударит вдруг соплёй об землю и запоёт «А тому ли я дала» вы не усомнитесь в таком действии. Вы его видите. Оно реально. Человек реален. Вы реальны. Вы видите всё воочию. И вы лишь удивитесь. И Пик станет удивлять вас - у него все герои главные. Двух он даже убил, как Шекспир кончил Меркуцио - стали слишком ярки.

Это уровень Диккенса. Все герои главные, мы видим их, не сомневаемся в их бытии, верим всему, что бы они ни делали. Это сцена, выписанная так, что читатель оказывается на ней с первых строк. А сцена у Пика замысловатая и удивительная; а герои его - и природа его - удирают такие штуки, что закачаешься - чего же ещё?

А дальше стоит попробовать и почитать. Очень даже стоит.

Классики - современникам.

Велик Розанов. И непреходяще современен - ведь персонажи его вечны.


.... Так вот в чем дело и вот где корень расхождения московских друзей 40-х годов, которое определило собою на семьдесят лет ход русской общественности и литературы. Дело было вовсе не в "славянофильстве" и "западничестве". Это - цензурные и удобные термины, прикрывавшие собою далеко не столь невинное явление. Шло дело о нашем отечестве, которое целым рядом знаменитых писателей указывалось понимать как злейшего врага некоторого просвещения и культуры, и шло дело о христианстве и церкви, которые указывалось понимать как заслон мрака, темноты и невежества; заслон и - в существе своем - ошибку истории, суеверие, пережиток, "то, чего нет".

- Религии нет, а есть одна осязательность, реальность, один материальный мир; предмет физики, химии и биологии.

- Души нет. Загробного мира нет. Наград и наказаний за эту земную жизнь нет. Бога нет.

- История - путь ошибок и суеверий. Нужно все начинать сначала. История реальная началась с Французской революции, и ее продолжаем, - т.е. поддерживаем принципы Французской революции, - мы, Стасюлевич, Некрасов, Щедрин, Краевский и передовые профессора университетов.

- Россия не содержит в себе никакого здорового и ценного зерна. России собственно - нет, она - только кажется. Это - ужасный фантом, ужасный кошмар, который давит душу всех просвещенных людей. От этого кошмара мы бежим за границу, эмигрируем; и если соглашаемся оставить себя в России, то ради того единственно, что находимся в полной уверенности, что скоро этого фантома не будет; и его рассеем мы, и для этого рассеяния остаемся на этом проклятом месте Восточной Европы. Народ наш есть только "среда", "материал", "вещество" для принятия в себя единой и универсальной и окончательной истины, каковая обобщенно именуется "Европейскою цивилизациею". Никакой "русской цивилизации", никакой "русской культуры"...

Но тут уже даже не договаривалось, а начиналась истерика ругательств. Мысль о "русской цивилизации", "русской культуре" - сводила с ума, парализовала душу... Это было то черное, что если не заставляло болеть и умирать Стасюлевичей и Краевских, Пыпиных и других профессоров, то лишь единственно потому, что они были в обладании всеми средствами, чтобы заставить умереть и захворать своих противников. В "обладании всеми средствами": ну, понятно, какие это "средства" в духовном мире, в идейном мире. Это - лишение права слова; моральное его лишение, литературное его лишение. Белинский дал понять "своим", т. е. дал понять всей читающей России, что славянофильство есть некоторое "неприличное место" в духовной жизни нашего общества. Писарев, которому вся Россия также кинулась навстречу, - называл славянофильских писателей и ученых "Ванькиной литературой".

- Потому, что они верят в Бога и признают Россию.
...

Классики - современникам.

Михаил Афанасьевич Булгаков очень точно определил - или донёс до нас чьё-то верное определение украинских игрищ в царя горы: оперетка. Судя по числу эпизодов, по избитости сюжетных ходов и персонажей это уже мыльная оперетка.