Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

"Знать, столица та была недалёко от села".

Невестка пришла в гости, прихватив с собой надомную работу - проверку олимпиадных сочинений 5-го класса; мы с дочкою отобрали их у неё и сами сели проверять - ибо прикольно.  В одном из заданий нужно было сказать: кто автор, как называется произведение - был приведён отрывок "Конька-Горбунка" -  затем, дать словесный портрет Конька и изложить мысли Конька об Иване, как они воображаются участником олимпиады.

Что до, собственно, автора и названия произведения, участники дали много версий. Точнее сказать, много версий авторства: Жуковский, Лермонтов, Пушкин, Лев Николаевич Толстой (есть, впрочем, литературоведческое мнение о том, что истинным автором "Конька" был Пушкин. Впору предположить в учениках 5 класса замечательное знакомство с современным литературоведением). Куда меньше вариантов стало предложено касательно названия. Большинство учеников 5-го Д твёрдо заявили, что произведение Жуковского, Лермонтова и иже с ними называется "Сивка-Бурка".

Но куда занимательнее трактовались ими понятия "аршин" и "вершок". Напомню, на всякий случай, текст - возможно, такое напоминание покоробит некоторых читателей моего ЖЖ, однако прошу принять в оправдание тот факт, что я только что перелистал 25 сочинений учеников 5-го класса.

... конька
Ростом только в три вершка,
На спине с двумя горбами
Да с аршинными ушами.

Итак, аршин и вершок (цитирую по памяти). Три самых ярких высказывания:

- Вершок - это листики. (Прим.: сам я не понял, однако мне сказали, что это оттого, что "вершки и корешки").

- Вершок происходит от слова "верста" и то же самое, а аршином называются длинные уши, которые торчат.

- Аршин это старинная мера длины, а вершок тоже старинная мера, но ширины.

С днём Победы!

Михаил Гершензон. Автор русских "Сказок дядюшки Римуса". Автор замечательного пересказа в прозе баллад о Робин Гуде.

"Лилюсика, жена, Юрашка, Женька, я вас очень люблю. Мне не жалко смерти, а поцеловать вас хочется, крепко вас целую, я умер в атаке, ранен в живот, когда подымал бойцов, это вкусная смерть. Я уверен, что мы победим, вам будет хорошая жизнь. Миша. Наши прорвались, бегут вперед, значит, я умираю не даром. Лилька, хорошо было в Батуме. Жук и Юрка, растите хорошо.
Сообщить в Союз писателей и по всем адресам записной книжки."
8 августа 1942.

Эта война обглодала поколение наших дедов и прадедов. Им досталась работа отражать нашествие,  работа эта означала для очень многих из них смерть - и они исполнили её.

Вечная память, вечная благодарность.

Непочтительное поминание.

Мы были, и есть пока поколение рубежа 70-80-х, так что к Евтушенко относились так же, как к Пугачёвой – с брезгливостью. Гражданский пафос его поэзии казался нам уже охранительством либо эпическим восторгом или скорбью по очевидным поводам; тот факт, что, будучи – на слуху - некоторым нонконформистом, он не сидел ни в лагере, ни в эмиграции, но даже выступал на страницах советской печати, и имел с того доход, значил для нас, что это, братец ты мой, стукачок: навроде священника при действующем приходе, или художника с полотнами на выставках: мало ли что у него там в студии. Фига в кармане у него в студии. Как выразился на одной из перебранок философ-марксист Лифшиц, критерий наш смахивал на максиму одного из деятелей Французской революции: «Всё ли ты сделал для того, чтобы тебя повесили вернувшиеся эмигранты?» Да, похоже. Мы, впрочем, любили философа-марксиста Лифшица, потому что он был неподражаемый тролль – хотя тогда слово это не приобрело сегодняшнего значения. Слова не было, а Лифшиц был-с, дорогой де Куртенэ, так-то.

Я, впрочем, начал уже вспоминать людей давно забытых; виноват, исправляюсь.

Но вот, однажды и вдруг, поэт Евтушенко сделался между нами почитаемым и цитируемым наряду (хотя, разумеется, совсем не так густо и к каждому слову) как «Швейк». Добился он этого, тиснув в печать поэму «Северная надбавка», получившую в обиходе название «Поэма о пиве». И покорил нас. Строки «Однажды в Белокаменной греша / Я у одной любительницы Рильке / Опустошил флакон «Мадам Роша» / И ничего, вполне пошло под кильки» остались со мной с тех пор и, думаю, до конца дней. Ну и прочие оттуда прелестные цветы красноречия.

Ему удалось пробить нас, твердокаменных, простым – и самым трудным в литературе – приёмом. Он поймал кураж. Не читатель поймал – он поймал. А если автор умудряется оформить свою искреннюю бесшабашность и безоглядность в должной художественной форме – он находит своего читателя. Собственно говоря, это необходимое условие любого успешного произведения. Кураж и художественная форма. Вот, поэту Евтушенко это удалось, и я тому свидетель.

Здесь надо бы подпустить какого-нибудь умствования, поскольку всё как-то слишком просто написано. Извольте. Я вижу в «Поэме о пиве» мост поэтической преемственности, проброшенный через время (так!), поскольку в строках великого предшественника Евтушенко «…ходят, размозолев от брожения, / и тихо барахтается в тине сердца / глупая вобла воображения» речь идёт именно о пиве: и пусть кто-либо попробует опровергнуть связь брожения и воблы с пивом. Не выйдет!

Итак, доброго пути, поэт. Всех нас отпоёт степь, но «Поэма о пиве» стала недурно пущена. Вы, говорят, покоряли стадионы, млевшие от публичного оглашения того, что Сталин – кака? Это не фокус; во-первых, на стадионы-то ходят заранее вооружившись намерением восхищаться; во-вторых, сталины приходят и уходят, а пиво пребудет вовеки; и то, что вы проняли нас, считавших поэта Евтушенко, скажу не обинуясь – говном; то, что разошлись на цитаты наряду со «Швейком» – это вы победили по самому гамбургскому счёту.

Покойтесь с миром.

О литературе.

Последний роман В.Пелевина ("Лампа Мафусаила и т.д.") стоит читать ради одного-единственного пассажа, изошедшего из уст - вернее, сошедшего с пера - страдающего влюблённого.

Collapse )

Всё, что до и после того читать не стоит.

Поэт Сэмюэль Кольридж и марка "Чёрный пенни".

Однажды, весной 1822 года, поэт Сэмюэль Кольридж записал некоторый приключившийся с ним эпизод чисто донкихотовского характера: благородный поэт, порывисто вторгшись в обстоятельства жизни незатейливых соседей-англичан выставил себя в глупейшем виде.

"В один день, сам не имея за душой и лишнего шиллинга, я, гуляя, проходил мимо домика в Кесвике и увидел, что возчик требует у хозяйки шиллинг за доставленное письмо, а женщина, не желая платить, отказывается принять письмо. Я заплатил за неё; а когда возчик скрылся из глаз, она объяснила мне: это письмо от её сына, кто, самим фактом его посылки, сообщает, что у него всё в порядке, и совсем не предполагает, что она будет платить за его письма. И когда письмо вскрыли, оно оказалось пустым!"

И сразу же после этой записи идёт другая, откуда ясно, что этот эпизод - реальный ли, вымышленный ли Кольриджем, использован им для оттенения и обрамления дальнейшего философического размышления с личным нападком.

"Когда я вернулся домой, меня ожидало двойное письмо, обошедшееся мне в два шиллинга.  Я разорвал обёртку, и нашёл длинное послание от Хейдона, художника, кто, помянув мою поэму "Монблан" закончил так: "С этого часа вы бессмертны". Я счёл с неблагодарностью, что бессмертие от Хейдона не стоит двух потраченных шиллингов. ..." (Letters, conversations and recollections of S.T. Colerige. Third edition, London, 1864, с 185.)

Так или иначе, но в то время письма ходили с наложенным платежом, причём с весьма значительным; люди очень часто отказывались получать такие письма, и почта Великобритании страдала от непокрытых расходов - равно как и от других неустройств.

Реформу английской почты провёл в конце 30-х Роуланд Хилл: занятно, что в своей знаменитой брошюре 1837 года "Post Office Reform: its Importance and Practicability" он, помимо прочих свидетельств почтового непорядка, приводит и первую часть процитированных записей поэта Кольриджа. Хилл, отбросив ненужное для практических целей философическое размышление Кольриджа вкупе с личным нападком поэта на художника Хейдона с бессмертием за два шиллинга, указывает:

"Рассказ Кольриджа показывает, насколько Пост Офис уязвим к мошенничеству при существующих теперь порядках. Вот этот рассказ: (затем буква в букву цитируется первая часть записи Кольриджа, с той лишь разницей, что "возчик" заменён на "почтальона")
...
Трюк этот настолько понятен и удобоисполним, что, по всей вероятности, широко практикуется." (Post Office Reform: its Importance and Practicability by Rowland Hill. London, 1837 с 86.)

При осуществлении реформы Хилла, на смену неподъёмным наложенным платежам пришла дешёвая почтовая марка - знаменитый "Чёрный пенни", первая в мире марка с клеевым слоем, получившая массовое распространение. И для почты настала пора благоденствия.
Penny_black
"Чёрный пенни"

История эта получила бы совсем изящную законченность, когда бы портрет Виктории на "Чёрном пенни" изобразил художник Хейдон. Увы, там постарались два других художника и ещё два гравёра. Мировой дух зачастую работает неряшливо.

Какой он смолоду настоящий мужик!

Я не знаю, как называется жанр - или занятие - когда взрослые люди читают сочинения детей и подростков и глумятся над ними. Но дело это весёлое; да, и теперь у меня в доступности источник материалов указанного рода. Мой сын Анатолий - как то метко сказал мистер Даффи - "он на учительнице женился". Учительнице русского языка и литературы в школе. Дальнейшие реплики мистера Даффи я из приличия опущу, а вот материал имею.

Впрочем, здесь не повод для глумления. Скорее, для восхищения. Настоящий мужик писал. Смолоду настоящий мужик!

Переписано буква в букву.

Collapse )

Крыжовник.

Когда я собираю крыжовник, я всегда ненавижу писателя Чехова.

- Ницшеанец - злобно бормочу я, изымая толстенькие зелёные ягоды из колючих глубин - крыжовник ему, понимаете ли, не по нраву... Ползёт зараза по канату от обезьяны к сверхчеловеку... Ползи, сволочь, чтоб ты сверзился в бездну... На тебе, вот тебе! - с последними возгласами я, сами понимаете, срываю очередную ягоду.

На этот раз в колючих глубинах выросли неимоверно много ягод. Принёс два ведра, весь исколотый. Дома сидела соседка с непременным желанием чего-то умного сказать.

- Крыжовник - веско сообщила она - ягода совершенно бесполезная. Ни витаминов, ни этих, микроэлементов. Одна шкурка. Вы мне миску отсыпьте. Нет, даже банку.

Я ненавидел её пуще писателя Чехова. Хотя она явно ползёт по канату навстречу знаменитому писателю.

Руки распухли и чесались. Я пошёл в аптеку и протянул руки к аптекарше, начав так:

- Вот!

- Крыжовник! - перебила меня аптекарша. - С крыжовником к нам часто приходят. Вот этим мажьте - и дала мне мази.

- Я высадил из него живую изгородь - заметил обретающийся у витрины с очками загорелый мужчина в бермудах. - Стригу, вышло хорошо. Только все собираются снаружи и жрут его. Жрут и плюются. У моего участка.

И осуждающе покачал головой.

Благое сужение сценического пространства.

Два раза за последний месяц я видел, как пространство сцены замыкается в малый кусочек плоскости и малый объём. И как на этом кусочке плоскости и в малом объёме сосредотачивалось действие. И это было хорошо.

Светлановский зал Дома музыки - это обширное пространство, светлое, отделанное светлым деревом. Со всех сторон круто ниспадают зрительские ряды. Внизу - сцена; но в этот раз точка средоточения зрительских взглядов стала поднята над сценой. На высоте висел белый экран. Зал стал кинотеатром. Погасили свет; на экране пошла немая чёрно-белая лента; а снизу играл невидимый оркестр, словно - и не словно, а в точности - как тапёры. Оркестра всё время представления не видно. Видны лишь огоньки у пюпитров. Да и на них никто не смотрит. Вообразите: Спиваков - и его не видно. С ним Национальный филармонический оркестр России. И оркестра не видно. Собственно, на музыкантов никто и не смотрит. Все смотрят старую чёрно-белую немую ленту, на малый лоскут экрана в огромном зале.

Потому что на экране идут «Огни большого города». А оркестр даёт звуковое сопровождение - музыку, написанную Чаплиным к этому фильму.

DSC_0249

Через четверть часа - а то и скорее - ты вдруг понимаешь, что попал на премьеру фильма Чарльза Спенсера Чаплина. Потому что уже через это краткое время так начинает вести себя тёмный зал. Никто - или почти никто - фильма этого целиком не видел; или забыли; и темнота обволакивает тебя плотной звуковой пеленой зрительского сопереживания. Зал взахлёб смеётся над эпизодом боксёрского поединка. Зал злобно похрипывает, когда миллионер переходит от алкогольного вочеловечивания к трезвой скаредной чёрствости. Зал - верите ли, сам слушал и слышал - придыхает, даже всхлипывает, когда потерзанный тюрьмой Чаплин смотрит через витрину магазина на свою прекрасную цветочницу. Это премьера. Причём, триумфальная.

И когда зажигают свет, зал несколько раз вызывает исполнителей - с оглядкой, понятно, вниз: на маэстро и его музыкантов. Но головы всех неуклонно поднимаются к белому кусочку плоскости.

Мне трудно даже и подумать за Спивакова и музыкантов: что это? Акт великого самоуничижения, скромности перед великим собратом по делу искусства? Или один мастер попросту, по-дружески, зашёл поиграть для другого? Так или иначе, но это оставляет доброе чувство. «Рискованный проект» - сказала мне одна девушка, профессионал театрального дела. Что-ж, показ голых жоп со сцены перешёл теперь из статуса риска в статус обыденности. И если добро стало риском - это прекрасно. Люди любят рисковать, а значит, есть надежда.

А зрителям - и мне с ними - необыкновенно повезло. Нам выпал в жизни такой случай, что мы взахлёб аплодировали Чарльзу Спенсеру Чаплину.

Концерт этот - или киносеанс, как вам угодно - называется «Час с Чаплиным», и я рекомендовал бы, при случае, сходить на него.

***

А в Театре Наций над сценой висит эдакий смешной куб, с тремя срезанными гранями. В нём также сосредотачивается всё действие. Куб этот способен вращаться вокруг тёх осей; в нём открываются всякие дверки и люки; на его гранях появляются видеоизображения, всякие цветные эффекты, и в кубе этом даёт моноспектакль актёр Евгений Миронов.

DSC_0278

Он даёт «Гамлета»; он - как то выяснилось - отличный актёр; и здесь возможно сравнение.

В «Сатириконе» шёл моноспектакль другого первоклассного актёра - Константина Райкина «Вечер с Достоевским». Я видел его; впечатление скромное, едва ли ни тягостное, хотя Райкин и безупречен - но причина такого впечатления? В сравнении с тем, что сделали в «Нациях» кое-что становится понятным. Райкина попросту задавливает пространство сцены и скудость изобразительных орудий. Здесь же с этими трудностями расправились просто, сложно, с присыпкой. Просто - потому, что пространство сцены сконцентрировано в кубе. Словно Рождество - в коробочке-вертепе; словно булгаковский роман в цветной коробочке. Сложно - потому что кубик этот ох как сложно устроен. С присыпкой - потому что, собрав пространство сцены в кубик, постановщики предельно расширили возможности актёра. К его услугам всякие люки, двери и такие повороты куба, когда дверь, например, идёт вверх, становясь разверстым горлом ямы могилы Офелии. А Гамлет на дне этой могилы. И к его услугам видеоизображения его же, Миронова, на гранях куба, когда он одновременно играет Гамлета, Розенкранца и Гильденстерна; или фехтует с собой-Лаэртом, или - когда тонет Офелия - но что тут, словами каплуна не откормить, нужно идти и смотреть.

Когда этот всемогущий куб не выпендривается своими возможностями, и не давит ими актёра - выходит изумительно. В начале спектакля куб порывался взять верх, и я уже стал думать, что смотрю некоторую компьютерную игру, поставленную на театре, - но скоро куб утихомирился, стал лапушкой, стал помогать Миронову и дело у них ох как заладилось.

Итак, посмотрите, презрев (1) дороговизну билетов; (2) жуткие кресла - это, скорее, орудие пытки, но истинный театрал всё превозможет.

Сказанная постановка Гамлета лишь укрепила меня в стойком страфордианстве. Но об этом как-нибудь потом.

Достойное мероприятие.

На такое дело стоит и скинуться, по моему нескромному мнению.

https://planeta.ru/campaigns/ilia_kormiltsev

Собрание сочинений Ильи Кормильцева.

"В наше издание с рабочим названием «Кормильцев. Тексты» войдут, безусловно, все стихи поэта, включая тексты песен, рассказы, пьесы, публицистика, философские работы - всё, что поможет открыть Илью Кормильцева новым поколениям как многогранную личность и познакомить широкую аудиторию с его богатым творческим наследием."

Дороти Сейерс, Джилл Пэтон Уолш и судьба поросёнка Геринга.

Дороти Сейерс завершила земной свой путь в 1957 году; два её последних прижизненных романа о Питере Уимси – «Вечер выпускников» и «Испорченный медовый месяц» - устроены так, что детективный сюжет приляпан где-то сбоку, являет вид пятой ноги у собаки: «читатель ждёт уж рифмы «розы»» - читатель дожидается; а романы эти написаны о жизни Херриет Вейн – альтер эго самой Сейерс и о Питере Уимси, не случившемся мужчине мечты Дороти Сейерс. Ещё они о разумном феминизме; «Вечер выпускников» – превосходно выписанное признание в любви к Оксфорду; «Испорченный медовый месяц» – смешное и трогательное изображение английской деревенской жизни и английских деревенских людей.

Дороти Сейерс оставила незаконченным роман о Питере и Херриет «Thrones, Dominations» («Престолы, господства» в русском переводе этой книги); ещё она оставила т.наз «Бумаги Уимси» - цикл статей в «Спектейторе»; «being war-time letters and documents of the Wimsey family Published weekly in eleven parts in The Spectator between November 17, 1939 and January 26, 1940. Частные письма и документы семьи Уимси военного времени, опубликованы в 11-ти выпусках «Спектейтора» между 17 ноября 1939 года и 26 января 1940. О чём – о нахлынувшей войне; мысли и наблюдения членов семьи Уимси и их друзей. 2 письма вдовствующей герцогини; 3 письма Поля Делагарди, дядюшки Питера; 2 письма Херриет; письмо мисс Климпсон (см. напр. «Unnatural Death»); отрывок из дневника и письмо Питера Уимси; письмо мисс Летиции Мартин, декана женского колледжа Шрусбери, Оксфорд; письмо полковника Мерчбенкса (см. «The Unpleasantness at the Bellona Club»); бумаги нехорошей герцогини Хелен – она, натурально, устроилась в Министерстве Пропаганды, и ваяет слоганы типа «Лучше хлеб с водою сейчас, при Чемберлене, чем пирог с бедою завтра, при Гитлере. Экономьте продовольствие!»; письмо мистера Инглби (см. «Murder Must Advertise»); отрывок из проповеди преп. Теодора Венейбла (см. «The Nine Tailors»); письмо мисс Твиттертон (см. «Busman's Honeymoon»).

Я не стал и впредь не стану добавлять слова о «вымышленных персонажах» и т.п. упоминания о небытии бумаг, людей, обстоятельств, ибо и люди эти, и бумаги и всякие истории с этими людьми вполне и прочно созданы стараниями Сейерс, и воспринимаются, а значит, и существуют – причём существуют для меня куда прочнее и весомее, нежели очень многие двуногие ошибки господа Бога что вещно роятся окрест в сей земной юдоли.

Хорошие письма. Люди всякого звания, твои знакомые, говорят о навалившемся ужасе. Питер с Бантером, естественно, геройствуют где-то в тылу врага; Херриет с детьми на своём хуторе Толбойз – уехали от бомбёжек; Сент-Джордж, беспутный наследник титула, в ВВС, летает на Спитфайре, база его части около Толбойз – как же иначе? Вдовствующая герцогиня в поместье, в Денвере, записалась в добровольческую пожарную дружину, сидит ночами на колокольне (ей за 70):

«Поверишь ли, Корнелия: я записалась в добровольческую пожарную дружину, и стою в свой черёд на колокольне в жестяной каске? Далековато от деревни, людям тяжело добираться сюда ночами, а от нас совсем близко. Несомненно, мысль об этом явилось мне как причуда герцога восемнадцатого столетия, кто присматривает за поселянами с приличествующей дистанции, а церковь так сподручна по сырым воскресным дням, а потом я решила, что пришёл и мой черёд. Френклин носится вниз и вверх по лестнице на колокольню с одеялами и термосами для меня и квохчет, как полоумная, глупая она женщина. Но я сказала ей, что во мне норманнская кровь».

Но я забежал вперёд. Потому что это уже не Дороти Сейерс, а Джилл Пэтон Уолш.

Collapse )