Category: литература

"Знать, столица та была недалёко от села".

Невестка пришла в гости, прихватив с собой надомную работу - проверку олимпиадных сочинений 5-го класса; мы с дочкою отобрали их у неё и сами сели проверять - ибо прикольно.  В одном из заданий нужно было сказать: кто автор, как называется произведение - был приведён отрывок "Конька-Горбунка" -  затем, дать словесный портрет Конька и изложить мысли Конька об Иване, как они воображаются участником олимпиады.

Что до, собственно, автора и названия произведения, участники дали много версий. Точнее сказать, много версий авторства: Жуковский, Лермонтов, Пушкин, Лев Николаевич Толстой (есть, впрочем, литературоведческое мнение о том, что истинным автором "Конька" был Пушкин. Впору предположить в учениках 5 класса замечательное знакомство с современным литературоведением). Куда меньше вариантов стало предложено касательно названия. Большинство учеников 5-го Д твёрдо заявили, что произведение Жуковского, Лермонтова и иже с ними называется "Сивка-Бурка".

Но куда занимательнее трактовались ими понятия "аршин" и "вершок". Напомню, на всякий случай, текст - возможно, такое напоминание покоробит некоторых читателей моего ЖЖ, однако прошу принять в оправдание тот факт, что я только что перелистал 25 сочинений учеников 5-го класса.

... конька
Ростом только в три вершка,
На спине с двумя горбами
Да с аршинными ушами.

Итак, аршин и вершок (цитирую по памяти). Три самых ярких высказывания:

- Вершок - это листики. (Прим.: сам я не понял, однако мне сказали, что это оттого, что "вершки и корешки").

- Вершок происходит от слова "верста" и то же самое, а аршином называются длинные уши, которые торчат.

- Аршин это старинная мера длины, а вершок тоже старинная мера, но ширины.

У.С.Черчилль, «Мальборо: его жизнь и время». Добавлена глава 2 тома 1.

У.С.Черчилль, «Мальборо: его жизнь и время».

Добавлена глава вторая, "Жовиальные времена. 1661-69".

У.Черчилль, "Мальборо: его жизнь и время". Том 1. Предисловие, Главы 1-2.

Подробности об этой книге, переводе, порядке выкладки.

Оглавление первого тома с указанием выложенных глав.

Collapse )

У.Черчилль, "Мальборо: его жизнь и время".

У.С.Черчилль, «Мальборо: его жизнь и время».

Предисловие переводчика.

Американская девица из состоятельной семьи Консуэла Вандербильт, вышла в ноябре 1895 года за Чарльза-Спенсера Черчилля, 9-го герцога Мальборо; весной следующего года, молодые вернулись в Англию, и пошли с визитами по родственникам.

Из мемуаров Консуэлы в девичестве Вандербильт (Balsan, Consuelo Vanderbilt. The Glitter and the Gold):

В следующий день, с самого пасмурного и сырого утра раннего марта, мы навещали членов семьи. Первым в ряду этих пыточных испытаний стал визит к вдовствующей герцогине Мальборо, бабке моего мужа, дочери четвёртого маркиза Лондондерри. Она оказалась ужасающей старой леди, неким типажом времён королевы Анны, именно: надменная, бесцеремонная до изумления, с большими выпуклыми глазами, орлиным носом и жизненной концепцией «Дьё э мон друа́». Титул герцогини высился для неё тем пределом, далее которого не дано подняться никакой англичанке некоролевского семени; она - подражая Саре Дженнингс, первой герцогине Мальборо - полагала себя умнее любой королевы - я, впрочем, думаю, что Виктория не дала бы дурить себя так, как Сара дурила Анну.

Герцогиня сидела в кресле в гостиной своего дома на углу Гросвенор-сквер: жилища, где поселилась, став вдовою. Она была в трауре, в маленьком кружевном чепце, со слуховым рожком в руке; она даровала мне приветственный поцелуй с видом отходящего от дел короля, приветствующего преемника. Смутив меня пристальным осмотром, она сообщила, что лорд Розбери дал обо мне хороший отзыв после встречи в Мадриде. Она выказала живой интерес к нашим планам, и учинила форменный допрос – на какой манер мы собираемся жить, надеясь, по её словам, на то, что успеет увидеть Бленхейм восстановленный в прежнем великолепии к дальнейшей славе фамилии. Я поняла, что маленькая эта лекция была предпринята для вразумления меня в приличествующем поведении. Затем, поедая меня холодным взором серых глаз, она продолжила: «Первая ваша обязанность – ребёнок, обязательно мальчик: нельзя допустить, чтобы Герцогом стал этот маленький выскочка Уинстон. Вы, кстати, ещё не в положении?» Я устыдилась того, что проявила мало стараний и не могу с уверенностью заявить о низложении Уинстона; почувствовала себя препакостно, поняв, какая обязанность отныне возложена на меня; и с удовольствием приняла дозволение откланяться .


Тем не менее, настояниями ли вдовствующей герцогини, или силою вещей, Консуэла родила мальчика - Джона, будущего 10-го герцога Мальборо, что, лично для меня, возымело то последствие, что я получил удовольствие перевести книгу Уинстона Черчилля «Мальборо: его жизнь и время».

Выскочка Уинстон остался тем, кого называют в Англии «младшим родственником»: из потомков Мальборо, но без права на титул герцога Мальборо - без прав и на поместья, и на место в Лордах; без практической возможности входить в доходные брачные контракты со всякими состоятельными Консуэлами. Он остался лицом нетитулованным и пробился в жизни сам, своими дарованиями, имея, впрочем, от рождения, неплохое положение в обществе.

Как затем шла жизнь герцогов Мальборо - 9-го, 10-го и т.д. (теперь уже 12-й) - бог весть. Должно быть, как-то шла. Старуха с выпуклыми серыми глазами пыжилась впустую. «Бомба взорвалась через запал» - как то метко и по другому поводу выразился Карлейль. А вот как шла жизнь Уинстона Черчилля - отлично известно. Да что там: он прогремел так, что если и знать ничего о нём не знаешь - услышишь: он стал уже едва ли ни персонажем фольклора, фигурой чуть ли ни мифической. Отметим лишь одно обстоятельство его жизни: ему, не однажды, случалось и взмывать до вершин, и падать – очень больно и очень низко; а однажды ему случилось упасть так глубоко, что почти никто и не верил в возвращение Черчилля в политику (Сталин, к слову сказать, был в числе тех немногих, кто уверенно понимали, что вернётся). Период 1929-39, «the wilderness years», «бесплодные годы»; тогда он на десять лет остался без офиса, упав, притом, со второго по значению поста в правительстве – с места Канцлера Казначейства, министра финансов.

Итак, Черчилль на десять лет остался частным лицом. Он жил в своём поместье; выучился писать, и писал картины; выучился ремеслу каменщика, и возводил у себя, в Чартвеле, всякие хозяйственные постройки; он, разумеется, вёл обширную переписку, путешествовал, занимался журналистикой, готовил возвращение в политику – и писал книги.

Одной из этих книг и стал труд в четырёх томах, две с лишним тысячи страниц: «Мальборо: его жизнь и время».

Книга эта показывает себя читателю в трёх ипостасях.

Во-первых, мы можем ожидать от издания в 4-х томах - более 2 000 страниц, 125 глав, с обильнейшим цитированием документации (и многие материалы публикуются впервые); от книги, куда вошли собственные архивные изыскания автора – мы, по одним этим признакам, можем ожидать, что публике предъявлено масштабное историческое исследование. Так оно и есть. Затем, книга эта написана изумительным слогом – ярким и мощным (увы, но читатель вряд ли поймёт это по моему переводу; «Мальборо», впрочем, издан в электронном виде, его можно купить за невысокую цену и читать в оригинале). Затем, Мальборо жил и действовал в интереснейшее время: судьба его получила начало после реставрации Стюартов, и завершилась уже в царствование ганноверской династии; а этот период, вкратце, стал именно тем временем, когда Англия встала на конституционные основания, в каких осталась почти до Великой войны. За 60 лет английской истории, многостолетние вопросы – баланс власти между королём и парламентом, положение и устройство церкви Англии, партийная система, разделение властей, место Англии в Европе – все эти вопросы, поднятые во времена незапамятные; вопросы, сочащиеся кровью, приведшие к конвульсиям гражданской войны, получили вдруг ответы и ответы эти дали стремительно облекшийся плотью план своеобразной – и прочной – конструкции английской конституционной монархии. И сам Мальборо был одним из тех главных людей, кто выстроили эту конструкцию.

125 глав этой книжки – это история Старой Англии. Я с удовольствием воображаю, как субботним вечером английская семья собирается в гостиной, и старший в роду читает детям выдержки из очередной главы «Мальборо»: достойное чтение. Увы, так не стало заведено. Первый том «Мальборо» вышел в свет в 1933 году, последний - в 1938-м. А мир, в котором было возможно такое семейное обыкновение, рухнул в августе 1914-го.

Во-вторых, немедленно после выхода первого тома, автора принялись уличать и уличают доныне в апологетике Джона Черчилля; в некоторых передержках, подтасовках, умолчаниях, нацеленных на обеление главного героя, на оправдание некоторых его дел. Должен сказать, что критика эта отнюдь не голословна. Всё это есть – апологетика, передержки, подтасовки, умолчания, виртуозная – истинно парламентская! – логика, долженствующая предоставить лорду Мальборо оправдание перед публикой (хотя лорда судят лишь в Лордах, так заведено; так, было дело, судили и самого Мальборо). Но винить в этом автора нелепо. Такая критика узка да и попросту неуместна, потому что идёт против природы человека. Потому что эта книга – во второй своей ипостаси – непререкаемо личный, семейный, интимный документ.

Каждая строка этой книги говорит о том, что Уинстон Черчилль считал своим отцом не неудачливого, пусть и блестящего – мишурным блеском - невротика Рендольфа Черчилля, а Джона Черчилля, 1-го герцога Мальборо. Он советуется с ним; ищет у него утешения; хвалится своими успехами; признаёт поражения; он журит своего собеседника за промахи; а иногда, на правах представителя ушедшего вперёд поколения, – считает персоной с отчасти устаревшими понятиями. Он видит множество совпадений в жизни своей - жизни Уинстона Черчилля, и жизни той, давней, – жизни Джона Черчилля. Уинстону не досталось пэрства, он делал жизнь сам – Джон был из захудалого отростка знатного рода, совсем из мелкопоместных, и пробился своими немалыми дарованиями; Уинстон падал до частной жизни в поместье – Джон падал до Тауэра; Уинстону не давали воевать так, как он хотел – то же и Джону; Джона корили за тушинский перелёт от тори к вигам – что-ж, Уинстон сделал два таких перелёта. Можно продолжить, но оборву перечисление, суть ясна. Сын пишет об отце. Сын защищает отца, опороченного золотыми перьями Свифта, Маколея и прочих: это непререкаемая правда семьи, родства, крови: что значит здесь критика от посторонних людей? Ведь если сын осмелится писать об отце, руководствуясь некими соображениями исторической объективности и правды, то есть истины – он попросту вычеркнет себя из человеческого рода, непристойно явившись «ходячей формулой», по словам того же Карлейля. А Уинстон Черчилль и Джон Черчилль отнюдь не были ходячими формулами. Они были доподлинными, живыми людьми.

Третья ипостась этой книги – портрет самого Мальборо.

Активная часть его жизни прошла между, примерно, 1670 и 1714 годом. В России это конец царствования Алексея Михайловича и время «славных дел» Петра I. Читателю стоит сопоставить обстоятельства российской внутриполитической жизни – в особенности межеумочных петровских конвульсий – с политической конструкцией, росшей в те годы за Каналом. Читателю стоит сопоставить масштаб и значимость Войны за испанское наследство с Северной войной. Читателю стоит сопоставить блистательное созвездие английских политиков того времени с петровским окружением. Не берусь предугадать вывод читателя, но сам я вижу выводом глубокий и дремучий провинциализм тогдашней российской внутриполитической жизни сравнительно с обстоятельствами Англии.

Но всё меняется, если мы сопоставим времена Мальборо в Англии со временами Екатерины в России. Тогда мы видим явления одного калибра. Мальборо, в историческом сравнении, более всего похож на екатерининских вельмож – с их великими талантами, неистовыми проявлениями, ярчайшими пороками и добродетелями. Клио не знает слова «мораль». Клио знает слово «значимость». Но, полагаю, музе истории не чужды и слова «обаяние личности». И обаяние личности 1-го герцога Мальборо таково, что им невозможно не увлечься – я стал совершенно увлечён этим человеком и без того никогда не затеял бы перевода книги Черчилля. Такова третья ипостась этой книги – портрет изумительной исторической персоны.

***

Если говорить о технических аспектах, объём оригинального Мальборо весьма велик: 4 тома, более 2 000 страниц. В 60-х годах прошлого века некоторый историк Henry Steele Commager предпринял сокращение труда Черчилля – сокращённый вариант в (неточно) 2,5 раза короче оригинала, так что я встал перед выбором: с каким материалом работать. Естественно, перевод сокращённого издания потребовал бы куда меньшего труда. И стал бы для меня куда горшим позором – одно дело позориться весьма несовершенным переводом, иное дело – весьма несовершенным переводом кастрированной, изувеченной «сокращением» книги. Не стану распространяться по поводу работы Henry Steele Commager-а. Я имел возможность сравнить – и сравнил. И ограничусь выводом. Поэтому я хотя бы отчасти ушёл от позора и проделал работу над полным «Мальборо».

Кажется, книжка эта под 90-летним копирайтом. Но, как метко заметил дикий скиф у Аристофана: «Нам ета пся рувна». Я человек дикий, мне это всё равно. Я буду выкладывать по главе в неделю – два тома отделаны полностью, ещё два отделываются, по мере хода выкладывания дойдут. Когда буду уезжать, в случае иных отвлечений – буду прерываться. Если прижмут, или если вдруг пойму, что Бог не даёт больше дней – выложу всё чохом, и лови мои тексты, кто сумеет. Этот перевод никем не заказан, никем не оплачен, никому не обещан, не обременён никакими обязательствами. Я делал его из любви к предмету и для развлечения. Вы можете без уведомления использовать его любым образом – да хоть и подтереться им. Или дописать. Или переписать. «Нам ета пся рувна».

Я решил не выкладывать главы по одной, но вести публикацию накопительным методом, прибавляя, каждый раз, по новой главе в хвост прежней публикации. Тем самым, рыскать в поисках глав не придётся. Это будет неуклонно (как я надеюсь) прирастающий материал.

При каждом обновлении я буду давать оглавление тома: какие главы есть, какие ожидаются.

Мне очень не хочется выносить на обозрение плохо свёрстанную книжку. И проще всего мне выкладывать на свою страничку pdf. Так и сделал.

Указания на ошибки и неточности приветствуются. Полемика, имеющая смыслом морализирование, упражнение в альтернативной истории, и вообще «взгляд и нечто» отвергается.

И если моя работа откликнется в ком-то удовольствием от чтения или нового знания, это умножит собственное моё удовольствие от проделанных и предстоящих ещё трудов.

Crusoe.

У.Черчилль, "Мальборо: его жизнь и время". Том 1. Предисловие, Глава 1.

Оглавление первого тома с указанием выложенных глав.
Collapse )

Дороти Сейерс, Джилл Пэтон Уолш и судьба поросёнка Геринга.

Дороти Сейерс завершила земной свой путь в 1957 году; два её последних прижизненных романа о Питере Уимси – «Вечер выпускников» и «Испорченный медовый месяц» - устроены так, что детективный сюжет приляпан где-то сбоку, являет вид пятой ноги у собаки: «читатель ждёт уж рифмы «розы»» - читатель дожидается; а романы эти написаны о жизни Херриет Вейн – альтер эго самой Сейерс и о Питере Уимси, не случившемся мужчине мечты Дороти Сейерс. Ещё они о разумном феминизме; «Вечер выпускников» – превосходно выписанное признание в любви к Оксфорду; «Испорченный медовый месяц» – смешное и трогательное изображение английской деревенской жизни и английских деревенских людей.

Дороти Сейерс оставила незаконченным роман о Питере и Херриет «Thrones, Dominations» («Престолы, господства» в русском переводе этой книги); ещё она оставила т.наз «Бумаги Уимси» - цикл статей в «Спектейторе»; «being war-time letters and documents of the Wimsey family Published weekly in eleven parts in The Spectator between November 17, 1939 and January 26, 1940. Частные письма и документы семьи Уимси военного времени, опубликованы в 11-ти выпусках «Спектейтора» между 17 ноября 1939 года и 26 января 1940. О чём – о нахлынувшей войне; мысли и наблюдения членов семьи Уимси и их друзей. 2 письма вдовствующей герцогини; 3 письма Поля Делагарди, дядюшки Питера; 2 письма Херриет; письмо мисс Климпсон (см. напр. «Unnatural Death»); отрывок из дневника и письмо Питера Уимси; письмо мисс Летиции Мартин, декана женского колледжа Шрусбери, Оксфорд; письмо полковника Мерчбенкса (см. «The Unpleasantness at the Bellona Club»); бумаги нехорошей герцогини Хелен – она, натурально, устроилась в Министерстве Пропаганды, и ваяет слоганы типа «Лучше хлеб с водою сейчас, при Чемберлене, чем пирог с бедою завтра, при Гитлере. Экономьте продовольствие!»; письмо мистера Инглби (см. «Murder Must Advertise»); отрывок из проповеди преп. Теодора Венейбла (см. «The Nine Tailors»); письмо мисс Твиттертон (см. «Busman's Honeymoon»).

Я не стал и впредь не стану добавлять слова о «вымышленных персонажах» и т.п. упоминания о небытии бумаг, людей, обстоятельств, ибо и люди эти, и бумаги и всякие истории с этими людьми вполне и прочно созданы стараниями Сейерс, и воспринимаются, а значит, и существуют – причём существуют для меня куда прочнее и весомее, нежели очень многие двуногие ошибки господа Бога что вещно роятся окрест в сей земной юдоли.

Хорошие письма. Люди всякого звания, твои знакомые, говорят о навалившемся ужасе. Питер с Бантером, естественно, геройствуют где-то в тылу врага; Херриет с детьми на своём хуторе Толбойз – уехали от бомбёжек; Сент-Джордж, беспутный наследник титула, в ВВС, летает на Спитфайре, база его части около Толбойз – как же иначе? Вдовствующая герцогиня в поместье, в Денвере, записалась в добровольческую пожарную дружину, сидит ночами на колокольне (ей за 70):

«Поверишь ли, Корнелия: я записалась в добровольческую пожарную дружину, и стою в свой черёд на колокольне в жестяной каске? Далековато от деревни, людям тяжело добираться сюда ночами, а от нас совсем близко. Несомненно, мысль об этом явилось мне как причуда герцога восемнадцатого столетия, кто присматривает за поселянами с приличествующей дистанции, а церковь так сподручна по сырым воскресным дням, а потом я решила, что пришёл и мой черёд. Френклин носится вниз и вверх по лестнице на колокольню с одеялами и термосами для меня и квохчет, как полоумная, глупая она женщина. Но я сказала ей, что во мне норманнская кровь».

Но я забежал вперёд. Потому что это уже не Дороти Сейерс, а Джилл Пэтон Уолш.

Collapse )

Загадка

Под катом - содержание некоторого сборника; около 180 литературных произведений в отрывках или целиком.


Collapse )

Содержание несколько мною подредактировано. Убраны названия разделов и кое-какие типографические приметы.

Однажды, в прошлом столетии, один весьма деятельный литературный герой - все вы его знаете, все, все и все, в буквальном смысле ВСЕ - один литературный герой, путешествуя с тремя соратниками, решил устроить публичные чтения произведений из этого альманаха. Он думал так сделать не ради развлечения, но из лютой нужды. Дело почти решилось, но тут помешал случай - поначалу комичный, но с трагическим исходом. Все вы знаете этот эпизод. Все, все и все, в буквальном смысле ВСЕ

Отгадайте название этого сборника.

Громокипящий рецензент.

Набрёл на совершеннейшую прелесть ( http://www.snob.ru/profile/28401/blog/81622 ). Рецензия на роман Прилепина "Обитель".

Но прежде Хармс.

Писатель: Я писатель.
Читатель: А, по-моему, ты говно!
( Писатель стоит несколько минут, потрясенный этой новой идеей, и падает замертво. Его выносят. )

А теперь отзыв на Прилепина.

Collapse )

Прогрессивная не будет, а я теперь не премину прочесть. Отзвук-то какой, какое клокотание чувств! Пылко, пылко! Ежели такое эхо, какой силы должен быть сам роман!

Ещё раз о Джоне Бойне: «Здесь обитают призраки».

Эллочка знала богатое слово «гомосексуализм». Литературные отзывы нашего времени знают не менее богатое слово - «викторианский».

В эпитете этом многия конфузы.

Исторически, Виктория правила с года, когда погиб Пушкин до первого года 20 века. С 1837 до 1901 года. Можно ли привести этот период к единому слову-знаменателю (помимо механического втискивания множества разнообразных событий в период правления одной персоны)? Вопрос этот имеет смысл и ответ.

Если говорить о литературе, «викторианская литература» = «золотой век английской литературы». Что и как писали викторианцы: всё, что угодно; как писали - очень хорошо. Достаточно просмотреть список авторов, диапазон изобразительных методов. «Очерки Боза» вышли в 1836 году. «Ким» - в 1901. «Ярмарка тщеславия» - 1848. «Поворот винта» - 1898. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» - 1886. Золотой век английской литературы означал одновременно её эволюцию, неустанный поиск неизбитых методов и материала.

Если говорить о нравах, то к периоду этому прочно и небезосновательно прилипло мнение о жестокости, ханжестве, бытовом консерватизме, лицемерии, многих социальных барьерах.

Соответственно, когда книжку современного автора именуют «викторианским романом» возникает естественный вопрос - а что имеется в виду? Больно уж лукавый термин.

Но «Здесь обитают призраки» Джона Бойна (2014) можно с полным основанием назвать «викторианской» книжкой современного автора, никак не погрешив против истины. Это изумительно, чертовски викторианская вещь, и по формальным, и по существенному признаку. Формальные признаки: время действия (1867 год); место действия - Англия; главная героиня - небогатая и некрасивая учительница, ставшая после смерти отца гувернанткой в богатом сельском поместье. Приметы времени выписаны без единого огреха, насколько я могу судить. Да, да, и велосипед тогда был «костотряс» - надувные шины викторианца Джона Данлопа появились в позднейшие годы викторианского периода. Но много ли нам скажут эти формальные признаки?

А вот существенный признак очень и очень занимателен. Вернёмся к вопросу, заданному в начале этого маленького эссея: можно ли привести викторианский период к единому слову-знаменателю? Да. Только не к слову, а к некоторым важным понятиям устоявшегося общественного восприятия.

Во время Виктории, вплоть до 2-й Бурской, Британия хлопотливо, рачительно, с энтузиазмом обустраивала свои обширные владения. Расширяла и обустраивала; тому способствовала новая техника, но, на деле, империю расширяли и обустраивали люди - люди викторианского периода, и мы прекрасно знаем умонастроения этих людей.

Мы знаем их по Конраду и Киплингу. Мы знаем, что были они смелы, упорны в намерениях, блюли общественный интерес, отличались трезвостью соображения, здравомыслием.

Допустим, что на деле эти викторианские строители империи были в большинстве своём не такие; отметим, что было их, строителей империи, не очень много в процентном отношении к населению Великобритании - и что с того? Соображения эти ничто перед простым рассуждением о правде вымысла и правде факта - любая документация о 1812 годе, при всей исторической безупречности, диссонирует с общественным восприятием, если противоречит «Войне и миру». Мы смотрим на войну с Наполеоном глазами Толстого и иначе уже не можем. Эти окуляры не отрываются от глазного яблока. Равным образом, викторианский человек - человек Киплинга и Конрада. Иных уже нет. Иные ушли из общечеловеческого употребления в архивы, к специалистам. Век Виктории теперь век целеустремлённых, сильных и здравомыслящих людей, а Джуды Незаметные вполне ушли в зыбучие пески времени, оставив нам впечатление о социальных перегородках, ханжеской морали и домашнем викторианском уюте - в метрополии, не в колониях. К востоку от Суэца всё было иначе, мы знаем и это.

Небогатая, некрасивая учительница почти любой страны и почти любого времени, столкнувшись со зловещими потусторонними явлениями в поместье, куда нанялась гувернанткой, бежала бы оттуда во всю прыть: почти любой страны и почти любого времени - но не Англии; но не в 1867 году. В Англии 1867 года она должна, выражаясь словами конрадова капитана Мак-Вира, «...пройти сквозь это и выйти с другой стороны. Вот и всё». В Англии 1867 года, она не может бросить воспитанников, потому что обязана быть спокойна и не растеряна, без прежних сил возобновлять свой труд, быть уверена в себе, и быть самой собою, как написано и напечатано викторианцем Киплингом. В Англии 1867 года она просто обязана ввести потусторонние и призрачные явления в ранг явлений бытовых - в силу природного для истинного викторианца здравомыслия. Мальчика надо, прежде всего, вымыть, а затем уложить спать - как посоветовал мистер Дик мисс Бетси Тротвуд, совершенно не вдаваясь в путаные и драматические обстоятельства явления Дэвида Копперфилда. Так и наша гувернантка: детей надо учить; возить на прогулки; развлекать и наставлять - а если тому мешают какие-то призраки - перетерпеть их, вывести их, словно грызунов или клопов. Пройти сквозь это, и выйти с другой стороны, исполняя свой долг.

Равным образом, если бы небогатая и некрасивая гувернантка прониклась бы взаимной приязнью к дельному, приятному но женатому местному юристу в русском романе 19 века... Дальше можно вообразить, однако те же персонажи в Англии 1867 года могут лишь обмениваться грустными взглядами. Ибо читатель отчётливо знает о социальных и моральных обстоятельствах того времени. И перечить этому знанию совсем не задача автора.

Подобного рода викторианское поведение стало бы ненатуральным в, пожалуй, книжке о любой стране и о любом времени, кроме викторианской Англии. А здесь героиня органична. Она не может быть иной.

Капитан Мак-Вир - только поразговорчивее и в юбке, перенесённый из Южных морей в метрополию, где мораль вовсе не такая, как к востоку от Суэца. Вот, полагаю, химическая формула этого викторианского экстракта.

Итак, книжка Бойна неподдельно викторианская. Она отвечает всей совокупности читательского представления о той эпохе. Она описывает мир, что выстроен золотой литературой той эпохи - мифический мир? Нет; он воображаем миллионами людей, а значит - существует. Когда такая картина принимается миллионами голов, она, разумеется, делается фактом истории человечества. И автор отлично выучил эту историю, так что написал достоверно-викторианский роман. И нигде не осекся, не свалился в пародию, ничто не аффектировано, нет взгляда и мнений 21 века. Тон принят строгий. Он, наш современник, нигде не показался на страницах - не дал тени, как умелый фотограф.

Дальше я должен сказать о том, что книжка хорошо написана и переведена, так что её стоит прочесть - но всякий раз пишу эти слова с неудовольствием - ведь что проку говорить об очевидном? Будь роман плох, зачем тратить время на всякие о нём рассуждения? Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов, а мне интересно говорить живым людям о живых книгах.

Байки просто так.

Слышал я о персоне, кто, долго ходя в одну книжную лавку, брал там ежедневники, толстые тетрадки и прочее такое, а потом, дома, писал в них стихи и прозу; а исписав - сдавал в ту же лавку, с уценкой. Шли годы; полки лавки заполнялись его писаниями, люди стали брать их - и стал он знаменит.

А ещё говорили мне об одном человеке причудливой судьбы. Он, желая выстроить дом, не мог приступить к делу из-за дороговизны строительных материалов, однако нашёл способ экономии - выстроив коробку дома в полкирпича, стал он скупать за бесценок списанные, брошенные книги раскассированных библиотек; и строил он из этих дармовых бумажных стопок внутреннюю облицовку дома, укладывая томики плашмя, получая тем и прочность, и теплоизоляцию. На клейстер сажал, корешками внутрь, выдерживая стиль: кухня - книги по кулинарии; спальня - издания фривольного содержания и т.п. Но строить в одиночку было тяжко, так что нанял он чёрную и красивую помощницу молдаванку. Понемногу, полуграмотная, стала она интересоваться содержанием этих кирпичиков; потом и читать; а после, когда они - поженившись, естественно - стали жить в новом жилище, до того поднаторела в чтении, что защитилась на учёную степень, получила должность и теперь верховодит в богемном кружке постоянных их гостей.

Муж у неё на посылках.

А по молодости, будучи и сам завсегдатаем всяких просвещённых сообществ, знавал я совсем несчастного человека. Никто его не любил; все ему сострадали. Происхождения он был самого многообещавшего - сын знаменитого литератора, мастера короткой прозы. Батюшка привык говорить отпрыску, что, как станет близко до последнего вздоха, откроет он тайну - секрет творческого успеха - и сын, заполучив этот способ, вполне заживёт себе при славе и на гонорары. Итак, час пришёл; уже при смерти отец открыл сыну тайну. Держи - сказал умирающий - в друзьях побольше редакторов. Пои их, корми, лебези, хлебосольничай и давай им свои писания - не забудь, что писать стоит помногословнее. Первый выкинет половину - передай второму, тот уберёт половину от половины. Приласкай обоих, напои, накорми - в них твоё будущее; затем дай половину от половины третьему и четвёртому - те станут уже не лишь выкидывать, но переменять слова и фразы. Мне хватало шести - затем выходил немногословный шедевр. Ты же, сынок, прикармливай штук десять, на первое время. Денег до славы хватит, здесь я не поскупился.

И он помер; а сын сел за письменный стол; но вот незадача: каждый раз, уже после третьего, рукопись переставала существовать, вымаранная напрочь.

Литературное наследство - 100 томов.

"...ohne die Sixtinische Kapelle gesehen zu haben, kann man sich keinen anschauenden Begriff machen, was ein Mensch vermag" - "И чего только не соорудит незатейливый итальянский мужик одним топором с кисточкой и ведёрком краски"! (23 августа 1787 г., Гёте, осматривая росписи Сикстинской капеллы).

Сто томов Литнаследства из ста четырёх; сплошь, без пропусков; всего 94 книжки от 300 до 1300 страниц каждая. Последние тома ещё в продаже, так что выложены пока не будут. К огорчению успевших скачать размещённые прежде тома, отмечу, что со времени первой выкладки (март 2012 года), 100% материала подверглось, подвергается и будет подвергаться переработке - пересканирование, частичное и полное; вставка недостающих или замена порченых страниц страницами из лучше сохранившихся печатных экземпляров; обложки, суперобложки, клапана, реклама; переразметка перед распознаванием; теперь (работа начинается) - пойдёт корректура.

Работа заняла два года. Делали её три - четыре человека. Книжки исполнялись на хороших и плохих сканерах, на хороших и плохих компьютерах, а вопрос одного из моих друзей насчёт "workflow" изрядно меня повеселил: воркфлоу был прост: бери больше, кидай дальше, отдыхай, пока летит.

Отсюда следуют 2 вывода: первым я предварил это сообщение, он в эпиграфе; второй тот, что все мудрые рассуждения о трудностях и препонах на пути электронного книгоиздательства состоят, по большей части, из словесной воды. Как огурец; а само дело не затейливее того же огурца.

Настоящая работа была исполнена в рамках проекта Института мировой литературы им. А.М.Горького ("ИМЛИ"), именно: проекта "Литературное наследство за 80 лет", электронная библиотека. Подробности проекта см. http://www.imli.ru/structure/litnasled/elbibl.php

Выкладка томов "Литературного наследства" ("ЛН") на принадлежащем мне сайте www.on-island.net состоялась с ведома и одобрения руководства отдела ЛН ИМЛИ.

Электронная библиотека ""Литературное наследство" за 80 лет" находится на сайте ИМЛИ, адрес http://www.imli.ru/structure/litnasled/elbibl.php

Об отделе ИМЛИ "Литературное наследство см. http://www.imli.ru/structure/litnasled/dep_litnasled.php Там же можно найти информацию об издании в целом, библиографию "ЛН" в целом, отклики на отдельные тома, материалы по истории "ЛН" и о текущей деятельности отдела.

Теперь работа над, собственно, Литнаследством переходит в незримые для читателя области корректуры, а в видимой части будет расширение - "Вокруг Литературного наследства": критики, обзоры, архивные материалы, мемуарии и т.п., собравшиеся около издания за восемьдесят лет его истории.

Итак, тома 1 - 100 можно взять на странице Литнаследства Книжной полки Crusoe

Новые тома:

Том 49-50, 1-е издание: Некрасов - Том 91. Русско-английские литературные связи: XVIII век — первая половина XIX в. - Том 92: Александр Блок: Новые материалы и исследования. Книги 1 - 5 -- Том 93: Из истории советской литературы 1920–1930-х годов: Новые материалы и исследования - Том 94: Первая завершенная редакция романа «Война и мир» - Том 95: Горький и русская журналистика начала XX века: Неизданная переписка - Том 96: Герцен и Запад - Том 97: Федор Иванович Тютчев. Книги 1 и 2 - Том 98: Валерий Брюсов и его корреспонденты. Книги 1 и 2 - Том 99: Герцен и Огарев в кругу родных и друзей. Книги 1 и 2.

Подробное содержание новых томов:

Collapse )

Литература и жизнь.

Прелестная прошла постановка в сети, по А.К.Толстому, "Ода на поимку Таирова".

Поначалу было так:

Х о р
Акунина поймали!
Отечество, ликуй!
Конец твоей печали
Ему отрежут нос!
...

И опровержение:

"Одержим я истомой,
Акунин им в ответ,
И ... хоть налицо мой,
Но всe равно что нет!
Да знает ваша шайка,
Что в нем едва вершок,
А сверх него фуфайка
И носовой платок!
Его без телескопа
Не узрят никогда,
Затем что он не...
Прощайте, господа!"

И недоумение с грустью пополам:

Один дворянин (обращаясь к мещанину)
Уловка помогла ли?
Один купец (обращаясь к дворянину)
Не думаю, навряд!
Один мещанин (обращаясь к почетному гражданину)
Уловка-то? Едва ли!
Один гражданин (обращаясь сам к себе)
Хитер ведь, супостат!

В общем, браво! Бис! Я начинаю думать, что 1-й том акунинской истории имеет изрядный смысл - в нём заключено некоторое веселие.