Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

О реализме в искусстве.

В стороне и ниже моего балкона, балкон общего пользования. Он относится к другому подъезду. На нём курят. Мне сверху видно всё, что там и как. А так как днём на прошлой неделе я вёл на своём балконе ремонтно-восстановительные работы, мне сверху было видно всё постоянно.

С утра там приступила к курению табака девушка в ярко-красном длинном платье. Покурив, покурив и покурив, она на некоторое время из глаз скрылась, а потом открыла новый период курения - но уже в снежно-белом костюме делового стиля. В следующий временной период она предавалась пагубной привычке в майке и джинсах; затем - в синем просторном прикиде; затем - в откровенной ночной сорочке, что было совсем уж некстати, так как весьма отвлекало меня от ремонтно-восстановительных работ.

Затем девушка ушла и более не появлялась.

Поскольку наш консьерж Василий достиг высокой степени взаимопонимания с консьержкой Еленой из соседнего подъезда, а значит, располагает всей полнотой информации обо всём доме, я спросил у него вечером - как он объяснит этот, с позволения сказать, эстрадный сюжет с переодеванием на балконе общего пользования, где курят люди и срут голуби?

- Молодой режиссёр - ответил Василий. Сам он казанский татарин с лаконической манерой речи. - Нет денег. Снимают в квартире.

Потом подумал и добавил:
- Сериал.

- Что за сериал? - спросил я.

- У неё три мужа - обстоятельно разъяснил Василий. - Один мент. Второй олигарх. Третьего в самом начале убили. Всё, как в жизни.

И одобрительно покивал головой.

Поэт Сэмюэль Кольридж и марка "Чёрный пенни".

Однажды, весной 1822 года, поэт Сэмюэль Кольридж записал некоторый приключившийся с ним эпизод чисто донкихотовского характера: благородный поэт, порывисто вторгшись в обстоятельства жизни незатейливых соседей-англичан выставил себя в глупейшем виде.

"В один день, сам не имея за душой и лишнего шиллинга, я, гуляя, проходил мимо домика в Кесвике и увидел, что возчик требует у хозяйки шиллинг за доставленное письмо, а женщина, не желая платить, отказывается принять письмо. Я заплатил за неё; а когда возчик скрылся из глаз, она объяснила мне: это письмо от её сына, кто, самим фактом его посылки, сообщает, что у него всё в порядке, и совсем не предполагает, что она будет платить за его письма. И когда письмо вскрыли, оно оказалось пустым!"

И сразу же после этой записи идёт другая, откуда ясно, что этот эпизод - реальный ли, вымышленный ли Кольриджем, использован им для оттенения и обрамления дальнейшего философического размышления с личным нападком.

"Когда я вернулся домой, меня ожидало двойное письмо, обошедшееся мне в два шиллинга.  Я разорвал обёртку, и нашёл длинное послание от Хейдона, художника, кто, помянув мою поэму "Монблан" закончил так: "С этого часа вы бессмертны". Я счёл с неблагодарностью, что бессмертие от Хейдона не стоит двух потраченных шиллингов. ..." (Letters, conversations and recollections of S.T. Colerige. Third edition, London, 1864, с 185.)

Так или иначе, но в то время письма ходили с наложенным платежом, причём с весьма значительным; люди очень часто отказывались получать такие письма, и почта Великобритании страдала от непокрытых расходов - равно как и от других неустройств.

Реформу английской почты провёл в конце 30-х Роуланд Хилл: занятно, что в своей знаменитой брошюре 1837 года "Post Office Reform: its Importance and Practicability" он, помимо прочих свидетельств почтового непорядка, приводит и первую часть процитированных записей поэта Кольриджа. Хилл, отбросив ненужное для практических целей философическое размышление Кольриджа вкупе с личным нападком поэта на художника Хейдона с бессмертием за два шиллинга, указывает:

"Рассказ Кольриджа показывает, насколько Пост Офис уязвим к мошенничеству при существующих теперь порядках. Вот этот рассказ: (затем буква в букву цитируется первая часть записи Кольриджа, с той лишь разницей, что "возчик" заменён на "почтальона")
...
Трюк этот настолько понятен и удобоисполним, что, по всей вероятности, широко практикуется." (Post Office Reform: its Importance and Practicability by Rowland Hill. London, 1837 с 86.)

При осуществлении реформы Хилла, на смену неподъёмным наложенным платежам пришла дешёвая почтовая марка - знаменитый "Чёрный пенни", первая в мире марка с клеевым слоем, получившая массовое распространение. И для почты настала пора благоденствия.
Penny_black
"Чёрный пенни"

История эта получила бы совсем изящную законченность, когда бы портрет Виктории на "Чёрном пенни" изобразил художник Хейдон. Увы, там постарались два других художника и ещё два гравёра. Мировой дух зачастую работает неряшливо.

Пиранези в Пушкинском.

Всем, кто имеет возможность, настоятельно рекомендую, не откладывая, идти на выставку Пиранези в Пушкинском. На Рафаэля не ходите. Там плохо. Там много народу снимают картины на смартфоны, а картины в ответ злобно щерятся. Там темно, душно, шумно, тягостно и некультурно. А выставка Пиранези - восторг. Огромное число его листов: и "Тюрьмы", и "Виды Рима", и "Древности". "Тюрьмы", попутно, идут на большом экране в 3D. Словно ходишь по его конструкциям. Выставлены и гравировальные доски Пиранези, что необычно. Но главное, конечно, гравюры Пиранези во многих залах и в великом количестве. Идите, нисколько не пожалеете.

О предварительном заказе билетов посредством интернета.

Заказать загодя билеты в галерею Уффици сумеет всякий. Скажу резче - обязан всякий, кто любит острые ощущения, не опасаясь капризов судьбы.

Прежде всего, вы идёте на должный сайт и - заполнив простую форму - переходите к оплате. Оплачиваете.

И платёж не проходит.

- Синьор - пишут вам - кабальеро, дружище, не пропёрло. Ну, ещё разик.

Вы, разумеется, пробуете ещё разик. На этот разик всё получается и вам приходит письмо.

- Сэр - пишут там - милорд, камарад, это вот письмо оно просто письмо, но никак не ваучер. А ваучер вы должны получить и распечатать за сутки до визита. Иначе фиг. Да, кстати, опоздавшим более чем на 15 минут от назначенного времени - тоже фиг. Да, к слову, мы, своей волей, можем переменить вам время, не спросясь. Большой у нас наплыв публики, амиго.

Здесь вы понимаете, что за сутки до визита вам будет надо хрен знает где и бес ведает на чём получить и распечатать этот самый ваучер. И гневаетесь.

Вы гневаетесь на ваучер, на неопределённость со временем визита; вы соображаете о покупке карманного принтера на аккумуляторах и с термолентой; вы находите принтер; вы уже в шаге от оплаты принтера, когда пришедшие смски оповещают вас о двойном снятии с карты за вход в Уффици. Первый раз всё же пропёрло. И гнев ваш - ничуть не утихнув - переносится на иной предмет.

- Дорогие джентльмены/леди - начинаете вы письмо - сообщаю вам, что... - Затем идёт лапидарное описание происходящего. Щёлк. Письмо уходит во Флоренцию.

Ответ не заставляет ждать.

- Либер камарад! Скорбим! Печалимся! Возвращаем второй платёж! Или возвратить первый?
- Любой!
- Возвращаем! Скорбим! Приносим! Припадаем!
- Прощаю. А можно ваучер теперь, а не за сутки?

После некоторой паузы, добрые флорентийцы сообщают, что как вы есть пострадавши, извольте. И присылают.

Конец первого действия.

Действие второе начинается в толпе у галереи. Вы, некоторое время, пытаетесь понять в какое место и какому служителю засунуть этот ваучер. Затея кажется неисполнимой. Служители плотно изолированы буйными толпами - нет! скорее волнами, бурной зыбью японских масс. Поймав удачное течение, вы прибиваетесь к официальному лицу и тычете в него ваучером.

- Третий подъезд! - рявкает лицо.

В третьем безлюдно. У вас берут ваучер и меняют на билет.

- А дальше?
- В очередь! - кассир с состраданием машет рукой в сторону людского бурления.

И вот вы стали как все. Вы разместили предварительный заказ в интернете, чтобы затем претерпевать и роптать, как все. Это толерантно. Вас жмут и давят. Вас оттирают и прессуют. Вам что-то говорят на непонятных наречиях. Но я знаю что говорят все эти люди. Вы ведь говорите им ровно то же: "Вас здесь не стояло. Аригато за то, что вы наступили мне на ногу, козёл-сан". И всё же, через час с четвертью после означенного в ваучере времени поток граждан японской национальности вносит вас в галерею.

К искусству.

В ожидании "Горменгаста"

На Озоне открыт предварительный заказ на две книжки Мервина Пика из трёх - они, эти книги, известны под общим названием «Горменгаст». Третья книжка, по агентурным данным, готовится к выходу. Перевод Сергея Ильина, исправленный и дополненный.

Соответственно, надо брать. Читавшие прежние издания «Горменгаста» не услышат от меня ничего нового; дальнейшие слова для тех, кто упустил эту вещь. Я скажу о первых двух книжках, потому что не вполне понимаю третью - но это сугубо моя беда, а не вина автора, полагаю.

Надо читать. Книжки Мервина Пика могут прийтись или не прийтись по душе, понравиться или не понравиться - но это тот случай, когда надо (здесь дебитивная модальность) попробовать.

На обложке будет, вернее всего, написано, что это «фентези». Не вопрос. Фентези так фентези. В рецензиях напишут, что это «воображаемый псевдосредневековый мир города-государства» (уверен, что так и станут писать о первых двух книжках); альтернативно, напишут, что это книжки о (1) Титусе в каменной утробе; (2) об инициации Титуса (3) о самоосознании Титуса. Срань господня, короче. Но читать это надо по (хотя бы) той причине, что Мервин Пик - художник слова.

Здесь нет переносного значения. Пик рисует словом так, как рисовал карандашом и красками - а то и лучше. Он был профессиональный художник кистью и карандашом; он был художник словами, так что читатель может видеть его картины, обонять их, осязать - короче, читатель оказывается внутри повествования - внутри Горменгаста.

Он напоминает мне Пиранези, а тот, некогда, выпустил серию гравюр «Виды Рима»: огромные, загадочные, полуразрушенные, бесконечно привлекательные строения древнего мастерства, около которых, в грязи и безразличии копошится дегенерировавшая мелочь, варвары, современные римские людишки. У Пика такая же густая плоть камня, дерева, воды - но персонажи у него иные. Странным образом, в какой-то двойной перспективе, они никак не теряются среди каменного великолепия. Каждый из них вещен и велик не менее архитектурных громад.

По моему личному мнению, главный герой в любом повествовании выделяется среди прочих тем, что судьба его не предопределена. Аннушка - выражаясь известными словами - не может пролить такому персонажу под ноги подсолнечное масло. Он может «удрать штуку». С этой точки зрения, Маргарита - главный герой, а Мастер с Воландом - нет. Пьер и Наташа? О да. Они могут удрать любую штуку, и мы поверим этому без дополнительных мотивационных объяснений (Пик иногда даёт такие объяснения, они неуместны). Если знакомый вам долгие годы седой профессор университета ударит вдруг соплёй об землю и запоёт «А тому ли я дала» вы не усомнитесь в таком действии. Вы его видите. Оно реально. Человек реален. Вы реальны. Вы видите всё воочию. И вы лишь удивитесь. И Пик станет удивлять вас - у него все герои главные. Двух он даже убил, как Шекспир кончил Меркуцио - стали слишком ярки.

Это уровень Диккенса. Все герои главные, мы видим их, не сомневаемся в их бытии, верим всему, что бы они ни делали. Это сцена, выписанная так, что читатель оказывается на ней с первых строк. А сцена у Пика замысловатая и удивительная; а герои его - и природа его - удирают такие штуки, что закачаешься - чего же ещё?

А дальше стоит попробовать и почитать. Очень даже стоит.

Отнюдь нет.

В общем, гнилое впечатление. Хруст французской булки, супрематические экзерсисы, алюминиевые лошади. Трапеций с голыми боярами не предусмотрели, жаль. Кич с прицелом на иностранца. Натурально: рюски мушик, duhovnost, мы страдали-страданули, Tolstoy L.N. Из всех искусств нам узнаваемее всего русский авангард, потому как он стоит кучу бабла. Как упоительны в России вечера.
Что гоже Лондону, то рано для Москвы, полагаю.

Меткое московское слово.

Авторы книг о бойких на язык москвичах выделяют особую группу острословов: разносчики и/или мелкие торговцы. Теперь, после долгой практики, я твёрдо уверен, что на наших глазах формируется новое сообщество мастеров слова: курьеры интернет-магазинов. Красноречие их проявляется в трёх случаях: (1) в телефонном разговоре, когда они спрашивают о месте и договариваются о времени визита; (2) в телефонном разговоре, когда они сообщают о невозможности тебя найти и подают сигнал бедствия; (3) когда у них спрашивают сдачу.

Ниже приведены некоторые запомнившиеся красоты их речевого искусства. Исследование станет продолжено при открытии должного финансирования.

- Нет такой улицы.

- Невозможный у вас адрес.

- Вдоль забора с колючей проволокой до станции Бойня и вниз до ограды кладбища? Не поеду.

- Я могу приехать к семи, вы будете? - Да, я сегодня до девяти. - Тогда я завтра приеду.

- Я всё иду и иду, иду и иду, - когда же приду?

- Вам ведь приказали не ждать сдачи?

- Гарантийный талон? А зачем вам - мы ведь завтра закроемся

- Я тут привёз одному, а тот сбежал.

- Гавари громче, слушай. Я плохо понимай русский.

- Как вас найти? - А где вы? - На улице!

- Как вас найти? - А где вы? - У красного здания, оно такое жёлтое.

- Как вас найти? - А где вы? - Здесь идёт снег, и лают собаки.

- Выходите навстречу, я тут совсем один!

- Дайте проводной телефон! - (диктую) - Это не проводной телефон! В проводном телефоне нет таких цифр!

- В большом количестве вашего заказа вы найдёте нашу визитную карточку

- Здравствуйте. Я вчера вам заказ привозил. Скажите, я не забыл у вас швейную машинку?

- Я здесь совершенно случайно. Вообще-то у меня свой бизнес, три завода, пекарня...

- Вас нету в Яндексе. Вас нигде нету!

- Только изверг может читать такие тяжёлые книжки!

- Метро "Сокол?" Тогда плюс двести - доставка за МКАД! (Для людей, кто недостаточно знают Москву: мысль о том, что Сокол находится за Московской кольцевой автодорогой, показалась бы удивительной даже в устах Паганеля).

- У меня таких обязанностей нет, чтобы с вами вежливо разговаривать!

- Я всю дорогу спотыкал ваш заказ, а вы тут мне про сдачу!

Напоследок, безусловный шедевр. Высказано мужичком благородного, но опухшего вида, кто принёс мне коробку с телефоном - в ответ на требование размена:

- Я вижу в вас сочувствие, но не нахожу понимания.

О некотором сценическом epic fail.

"Эпический обс..." - см. Луркоморье.
"Эпический театр" - см "драматургия Бертольда Брехта".

Есть, говорят, города, где идут уличные родео – ковбои делают всякие штуки на быках между публики. Но вообразите, как те же ковбои – умелые, гарные хлопцы на отменных, породистых быках - вместо лихого удальства стали бы показывать выездку, причём одним аллюром, размеренно, под метроном? Сложно вообразить – вот и я бы не вообразил, пока не посмотрел «Господин Пунтила и его слуга Матти», театр Маяковского.

Очень хороший, ровный актёрский состав. Отточенная мизансцена. Отменные декорации. Благодарный зритель (судя по всему, такой зритель стал московским обыкновением) – зал, судя по всему, узнавал пьесу впервые, испытывая, сами понимаете, восторг первого обладания. И ни капли Бертольда Брехта.

Ни крохи Брехта. Никакого балагана. Никакого куражу. Рваный темп - о чём вы? Спектакль идёт размеренно, под метроном, тик-так, тик-так. Зонги? Остался один, в виртуозном исполнении акапелла – за что? Пошто? Это зонг для аккордеона, он разухабистый, он уличный! Где хор? У Брехта есть хор, я это в точности знаю. Послушайте, Брехт – это драйв. Это рваный аллюр. Это неожиданность. Актёрам в его комедиях дозволительно играть веселье не вполне умело, но они обязаны веселиться вместе с залом – над зрителями, над собой, над ролью. Выкинули политику – извольте; однако разворачивать белую тряпку с именем «Пунтила» (гы-гы-гы, и все догадались, надо же!), в контуре презерватива… мда-с. А вот, думаю, что сделал бы Брехт – он ежевечернее вытаскивал бы на сцену приглашённых на четверть часа завсегдатаев «Жан-Жака», благо в трёх шагах. И те бы минут пять фрондировали бы на сцене, дожёвывая. А потом шли бы кончать закуску в «Жан-Жаке». Потому что Бертольд Брехт рушил стену между сценой и зрителем отнюдь не дулей в кармане, а набором мощных  приёмов.

«Ликвидация четвёртой стены», общение с залом, разрушение подлинности? Отброшено, ни следа. Бог с ним; положим, такие механизмы нужны Брехту для пропагации некоторых смыслов, идей, а в этой пьесе (так говорит сам Брехт): «Решающим является показ классового антагонизма между Пунтилой и Матти». Не модно, отбросили. Показали идейно выдержанную белую тряпку с контуром презерватива и именем «Пунтила» в этом контуре. Оставили комедийную основу – отменную основу! - но основа там балаган, площадной сюжет, написанный мастерским текстом, нашедшим мастерский русский перевод. Народная комедия, раёк, ярмарка. А балагана-то и нет. Есть очень хороший, ровный актёрский состав; отточенная мизансцена; отменные декорации; девственный зритель. Сценическое действо по метроному - тик-так, тик-так. Актёры из бутылочек буль-буль, буль-буль. Девственный зритель хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Мало. Скудно. Нищета. Скопчество.

О театральном искусстве.

Вот все - Мамонтов да Мамонтов. Мамонтов да Мамонтов. Папонты пасутся в маморотниках. Шок и трепет - а я нарочно посмотрел, это же возрождается традиция русской сцены - провинциальной русской сцены, как мы её теперь воображаем по оставшимся свидетельствам.

Вы только вообразите, как спускается он на плоту, по матушке по Волге, как даёт спектакль в городе Касимове-Бряхимове. Как играет в Лебедяни Велизария. Шиллера! Шекспира! "Люди, люди! Порождение крокодилов!" "Офелия! О нимфа! Сомкни ты челюсти, тяжелые, как мрамор, и в монастырь ступай!"

Вы, кому это положено, - дайте, дайте ему должный ангажемент!

(проверяльщик правописания ЖЖ предложил заменить "Шиллера" на "Киллера", и "Офелия" на "Афелия". С прописных, да-с. Скоро он станет заменять слово "Бог" на "Обстоятельства". Или наоборот.)