Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Благое сужение сценического пространства.

Два раза за последний месяц я видел, как пространство сцены замыкается в малый кусочек плоскости и малый объём. И как на этом кусочке плоскости и в малом объёме сосредотачивалось действие. И это было хорошо.

Светлановский зал Дома музыки - это обширное пространство, светлое, отделанное светлым деревом. Со всех сторон круто ниспадают зрительские ряды. Внизу - сцена; но в этот раз точка средоточения зрительских взглядов стала поднята над сценой. На высоте висел белый экран. Зал стал кинотеатром. Погасили свет; на экране пошла немая чёрно-белая лента; а снизу играл невидимый оркестр, словно - и не словно, а в точности - как тапёры. Оркестра всё время представления не видно. Видны лишь огоньки у пюпитров. Да и на них никто не смотрит. Вообразите: Спиваков - и его не видно. С ним Национальный филармонический оркестр России. И оркестра не видно. Собственно, на музыкантов никто и не смотрит. Все смотрят старую чёрно-белую немую ленту, на малый лоскут экрана в огромном зале.

Потому что на экране идут «Огни большого города». А оркестр даёт звуковое сопровождение - музыку, написанную Чаплиным к этому фильму.

DSC_0249

Через четверть часа - а то и скорее - ты вдруг понимаешь, что попал на премьеру фильма Чарльза Спенсера Чаплина. Потому что уже через это краткое время так начинает вести себя тёмный зал. Никто - или почти никто - фильма этого целиком не видел; или забыли; и темнота обволакивает тебя плотной звуковой пеленой зрительского сопереживания. Зал взахлёб смеётся над эпизодом боксёрского поединка. Зал злобно похрипывает, когда миллионер переходит от алкогольного вочеловечивания к трезвой скаредной чёрствости. Зал - верите ли, сам слушал и слышал - придыхает, даже всхлипывает, когда потерзанный тюрьмой Чаплин смотрит через витрину магазина на свою прекрасную цветочницу. Это премьера. Причём, триумфальная.

И когда зажигают свет, зал несколько раз вызывает исполнителей - с оглядкой, понятно, вниз: на маэстро и его музыкантов. Но головы всех неуклонно поднимаются к белому кусочку плоскости.

Мне трудно даже и подумать за Спивакова и музыкантов: что это? Акт великого самоуничижения, скромности перед великим собратом по делу искусства? Или один мастер попросту, по-дружески, зашёл поиграть для другого? Так или иначе, но это оставляет доброе чувство. «Рискованный проект» - сказала мне одна девушка, профессионал театрального дела. Что-ж, показ голых жоп со сцены перешёл теперь из статуса риска в статус обыденности. И если добро стало риском - это прекрасно. Люди любят рисковать, а значит, есть надежда.

А зрителям - и мне с ними - необыкновенно повезло. Нам выпал в жизни такой случай, что мы взахлёб аплодировали Чарльзу Спенсеру Чаплину.

Концерт этот - или киносеанс, как вам угодно - называется «Час с Чаплиным», и я рекомендовал бы, при случае, сходить на него.

***

А в Театре Наций над сценой висит эдакий смешной куб, с тремя срезанными гранями. В нём также сосредотачивается всё действие. Куб этот способен вращаться вокруг тёх осей; в нём открываются всякие дверки и люки; на его гранях появляются видеоизображения, всякие цветные эффекты, и в кубе этом даёт моноспектакль актёр Евгений Миронов.

DSC_0278

Он даёт «Гамлета»; он - как то выяснилось - отличный актёр; и здесь возможно сравнение.

В «Сатириконе» шёл моноспектакль другого первоклассного актёра - Константина Райкина «Вечер с Достоевским». Я видел его; впечатление скромное, едва ли ни тягостное, хотя Райкин и безупречен - но причина такого впечатления? В сравнении с тем, что сделали в «Нациях» кое-что становится понятным. Райкина попросту задавливает пространство сцены и скудость изобразительных орудий. Здесь же с этими трудностями расправились просто, сложно, с присыпкой. Просто - потому, что пространство сцены сконцентрировано в кубе. Словно Рождество - в коробочке-вертепе; словно булгаковский роман в цветной коробочке. Сложно - потому что кубик этот ох как сложно устроен. С присыпкой - потому что, собрав пространство сцены в кубик, постановщики предельно расширили возможности актёра. К его услугам всякие люки, двери и такие повороты куба, когда дверь, например, идёт вверх, становясь разверстым горлом ямы могилы Офелии. А Гамлет на дне этой могилы. И к его услугам видеоизображения его же, Миронова, на гранях куба, когда он одновременно играет Гамлета, Розенкранца и Гильденстерна; или фехтует с собой-Лаэртом, или - когда тонет Офелия - но что тут, словами каплуна не откормить, нужно идти и смотреть.

Когда этот всемогущий куб не выпендривается своими возможностями, и не давит ими актёра - выходит изумительно. В начале спектакля куб порывался взять верх, и я уже стал думать, что смотрю некоторую компьютерную игру, поставленную на театре, - но скоро куб утихомирился, стал лапушкой, стал помогать Миронову и дело у них ох как заладилось.

Итак, посмотрите, презрев (1) дороговизну билетов; (2) жуткие кресла - это, скорее, орудие пытки, но истинный театрал всё превозможет.

Сказанная постановка Гамлета лишь укрепила меня в стойком страфордианстве. Но об этом как-нибудь потом.

Достойное мероприятие.

На такое дело стоит и скинуться, по моему нескромному мнению.

https://planeta.ru/campaigns/ilia_kormiltsev

Собрание сочинений Ильи Кормильцева.

"В наше издание с рабочим названием «Кормильцев. Тексты» войдут, безусловно, все стихи поэта, включая тексты песен, рассказы, пьесы, публицистика, философские работы - всё, что поможет открыть Илью Кормильцева новым поколениям как многогранную личность и познакомить широкую аудиторию с его богатым творческим наследием."

Тщета очеловечивания Холмса.

В последние несколько лет, мне стали часто - не с чрезмерной ли частотой? - попадаться произведения, использующие образ Шерлока Холмса; одни провальные, иные - талантливые, но все, в моём понимании, неуместно эксплуатирующее это имя - оттого, что одна-единственная принципиальная ошибка крошит их и рушит в пыль.

Судя по монотонному повторению этой ошибки, здесь принцип, призванный исправить и дополнить выведенный Конан Дойлем характер. Вспоминается та старая присказка, что мерин - это жеребец, улучшенный редколлегией. Хотя намерения благопристойны - «очеловечивание» Шерлока Холмса, путём придания ему общечеловеческих чувств и приписывания той или иной биографии - результат всегда плох. То, что выходит после названной процедуры, уже не является Шерлоком Холмсом.

Странным образом, от создателей новых и новых деяний Холмса, уходит тот факт, что главной загадкой - вернее, тайной - всех оригинальных произведений о Холмсе является сам Холмс. Можно сказать, что Холмс - великая тайна, решающая из каприза мелкие криминальные загадки. Попробуйте оставить решения загадок, убрав из повествования Холмса и вы получите совершеннейшую банальщину, иногда нелепицу; некоторый смехотворно простой, нескладный, сшитый на скорую руку псевдодетективный сюжет.

Истинная тайна, уже много лет привлекающая внимание читателя - сам Холмс. А к нему допущен один лишь косноязычный евангелист Ватсон. Он описывает что умеет, и как умеет, а мы силимся понять, что за странная персона стоит за этими наивными (и явно перевранными) записками. И это не потому, что Ватсон слишком глуп - это потому, что тайна Холмса слишком велика.

Случай в литературе детективного жанра уникальный. Гастингс много глупее Пуаро, но Пуаро отнюдь не загадочен, и распутывает вполне достойные загадки. Он стоит наравне с этими загадками. Вульф и Гудвин - просто два равноправных компаньона, каждый при особых умениях. Только Дойл сумел создать тайну в ореоле мелких загадок. Он уникален.

В Холмсе странно всё: туманное происхождение (точнее, едва ли ни полное отсутствие прошлого); манеры; образ жизни; внешность; в викторианском, гипертрофированном понятии «прайвеси», Холмс - это «прайвеси» внутри «прайвеси». И читатель, не имея ничего, кроме разрозненных и путаных записок Ватсона, много лет пытается пробиться к этой фигуре. Вотще.

«Очеловечивание» Холмса выхолащивает суть; а раз в центре нет уже большой тайны, последователи Конан Дойла упирают на тайны малые, изощряясь в детективных загадках: иногда выходит неплохо, только Холмса нет более с нами. Теперь из сюжета можно убрать его фигуру - ничего не изменится. Это критерий: если вы убираете из произведения Холмса, и остаётся чушь, шелуха - это Конан Дойль, или автор, понявший его; если наоборот - это хорошее детективное произведение с притянутым ради рекламы великим именем.

Положим, эту проблему можно одолеть и сделать нечто похожее на классический образец - если бы не ещё одно обстоятельство. Холмс - обратите на это внимание - обладает удивительной способностью трансформировать предметы, приходя с ними во взаимодействие. Если он произносит слово «куропатка» - это уже не худосочная костлявая птичка, горсточка тёмного мяса на хрупком скелетике. Это нечто сочное, вкусное, огромное, сочащееся паром и запахами; если Холмс бьёт тростью по мостовой - звук проникает до мозга костей читателя: если он садится у корзины с денежным запасом банка - это полновесные, бочковатенькие ярко-золотые, тяжёлые луидоры, прослоенные свинцовой бумагой - какая это бумага? Конечно же, она блестит как серебряная завёртка того шоколада, что появлялся из её хруста и блеска в нашем с вами детстве. Бог мой, когда он сминает газеты в огромный ком, и кидает их на верхнюю полку вагона - хрусткий ком этот летит, нет - плывёт в воздухе - словно какой-то белоснежный капустный кочан.

И как сделано это - я не понимал никогда; не понимаю и сейчас. И Холмс не вернётся к нам, пока кто-то снова не научится этого делать.

Некоторое впечатление.

Всякий писатель должен - обязан! - твердить неусыпно и неустанно максиму патера Лацины:

"Все зависит от кореньев, от того, сколько и каких кореньев положить. Но чтобы не переперчить, не... перегвоздичить, не перелимонить, перекоренить, перемуска..."

Писатель Генри Джеймс палит из маузеровской винтовки в сына Шерлока Холмса от Ирен Адлер. Сын же Шерлока Холмса от Ирен Адлер  висит, цепляясь, на тросе на страшной высоте вместе с папой, Шерлоком Холмсом. Притом они с папенькой дерутся насмерть, вися, повторю, на тросе на страшной высоте. А писатель Генри Джеймс палит в сына из маузеровской винтовки. Потому как он на стороне Шерлока. А Ирен Адлер лежит подле писателя, сомлевши от принятой в организм маузеровской пули.

Перебор.  Переперчено, перегвоздичено, перелимонено, перекоренено, перемускачено.

Это было впечатление от "The Fifth Heart" Дэна Симмонса.

Дороти Сейерс, Джилл Пэтон Уолш и судьба поросёнка Геринга.

Дороти Сейерс завершила земной свой путь в 1957 году; два её последних прижизненных романа о Питере Уимси – «Вечер выпускников» и «Испорченный медовый месяц» - устроены так, что детективный сюжет приляпан где-то сбоку, являет вид пятой ноги у собаки: «читатель ждёт уж рифмы «розы»» - читатель дожидается; а романы эти написаны о жизни Херриет Вейн – альтер эго самой Сейерс и о Питере Уимси, не случившемся мужчине мечты Дороти Сейерс. Ещё они о разумном феминизме; «Вечер выпускников» – превосходно выписанное признание в любви к Оксфорду; «Испорченный медовый месяц» – смешное и трогательное изображение английской деревенской жизни и английских деревенских людей.

Дороти Сейерс оставила незаконченным роман о Питере и Херриет «Thrones, Dominations» («Престолы, господства» в русском переводе этой книги); ещё она оставила т.наз «Бумаги Уимси» - цикл статей в «Спектейторе»; «being war-time letters and documents of the Wimsey family Published weekly in eleven parts in The Spectator between November 17, 1939 and January 26, 1940. Частные письма и документы семьи Уимси военного времени, опубликованы в 11-ти выпусках «Спектейтора» между 17 ноября 1939 года и 26 января 1940. О чём – о нахлынувшей войне; мысли и наблюдения членов семьи Уимси и их друзей. 2 письма вдовствующей герцогини; 3 письма Поля Делагарди, дядюшки Питера; 2 письма Херриет; письмо мисс Климпсон (см. напр. «Unnatural Death»); отрывок из дневника и письмо Питера Уимси; письмо мисс Летиции Мартин, декана женского колледжа Шрусбери, Оксфорд; письмо полковника Мерчбенкса (см. «The Unpleasantness at the Bellona Club»); бумаги нехорошей герцогини Хелен – она, натурально, устроилась в Министерстве Пропаганды, и ваяет слоганы типа «Лучше хлеб с водою сейчас, при Чемберлене, чем пирог с бедою завтра, при Гитлере. Экономьте продовольствие!»; письмо мистера Инглби (см. «Murder Must Advertise»); отрывок из проповеди преп. Теодора Венейбла (см. «The Nine Tailors»); письмо мисс Твиттертон (см. «Busman's Honeymoon»).

Я не стал и впредь не стану добавлять слова о «вымышленных персонажах» и т.п. упоминания о небытии бумаг, людей, обстоятельств, ибо и люди эти, и бумаги и всякие истории с этими людьми вполне и прочно созданы стараниями Сейерс, и воспринимаются, а значит, и существуют – причём существуют для меня куда прочнее и весомее, нежели очень многие двуногие ошибки господа Бога что вещно роятся окрест в сей земной юдоли.

Хорошие письма. Люди всякого звания, твои знакомые, говорят о навалившемся ужасе. Питер с Бантером, естественно, геройствуют где-то в тылу врага; Херриет с детьми на своём хуторе Толбойз – уехали от бомбёжек; Сент-Джордж, беспутный наследник титула, в ВВС, летает на Спитфайре, база его части около Толбойз – как же иначе? Вдовствующая герцогиня в поместье, в Денвере, записалась в добровольческую пожарную дружину, сидит ночами на колокольне (ей за 70):

«Поверишь ли, Корнелия: я записалась в добровольческую пожарную дружину, и стою в свой черёд на колокольне в жестяной каске? Далековато от деревни, людям тяжело добираться сюда ночами, а от нас совсем близко. Несомненно, мысль об этом явилось мне как причуда герцога восемнадцатого столетия, кто присматривает за поселянами с приличествующей дистанции, а церковь так сподручна по сырым воскресным дням, а потом я решила, что пришёл и мой черёд. Френклин носится вниз и вверх по лестнице на колокольню с одеялами и термосами для меня и квохчет, как полоумная, глупая она женщина. Но я сказала ей, что во мне норманнская кровь».

Но я забежал вперёд. Потому что это уже не Дороти Сейерс, а Джилл Пэтон Уолш.

Collapse )

"Смотритель"

Молодой Пелевин счастливо и умело пользовался двумя приёмами: мистическими конструкциями и остранением, позволявшим ему и нам видеть ужас в пригоршнях советского праха. Простой предмет советского обихода давал отменный эффект, будучи помещён в ад, рай, неземной туман, что открывались в тоннеле метро или за остановкой автобуса.
И это было и есть хорошо.

Затем мистические конструкции стали соседствовать с чертами современности, а рисунок последних выглядел уже чем-то в роде сатиры и даже обличительства: конечно, литература может строиться и на этом материале и вообще, на чём угодно, но – возможно, неуместный снобизм – претит мне делать даже и краткие визиты в постройки из такого материала. Я не пишу рецензии, но делюсь впечатлением, так что уместно будет выразить и собственное мнение: самая страшная зараза русского писателя – желание пасти народ. Стать трибуном, возглашателем, обличителем, пастырем etc.

Трибуны из них, русских писателей, выходят, как правило, херовые.

И выходят они из умершей оболочки того, что было раньше приличным литератором.

А теперь вот вышел «Смотритель», выстроенный, за малыми исключениями, как мистическая конструкция. И это снова хорошо. Неужто писатель оборвал пуповину? Можно будет и впредь глядеть на одни его фантасмагории, не огорчаясь сатирами и карикатурами? Он ведь хорошо представляет фантасмагории, очень хорошо. Тем более, что персонажи в этих его картинках волшебного фонаря стали чувствовать и говорить с отменной проникновенностью, берущей, местами и попросту говоря, за душу.

Я надеюсь.

Литература и жизнь.

И чтобы покончить (надеюсь и верю, что надолго) с рассуждениями о текущем политическом моменте, отмечу, что трансформация носителей либеральной идеи в её российском подвиде - трансформация, метаморфоз, произошедший к вышеозначенному текущему моменту -  исчерпывающе описана в нижеследующей цитате:

"... статья была прекрасная. ... Куртц развивал ту мысль, что мы, белые, достигшие известной степени развития, "должны казаться им (дикарям) существами сверхъестественными. Мы к ним приходим могущественными, словно боги" - и так далее и так далее. "... мы можем добиться власти неограниченной и благотворной..."

Начиная с этого места он воспарил и прихватил меня с собой. Заключительные фразы были великолепны, но трудно поддавались запоминанию. У нас сохранилось впечатление о мире экзотическом, необъятном, управляемом могущественной благой силой. Я преисполнился энтузиазма. Такова неограниченная власть красноречия - пламенных, благородных слов.

Никакие практические указания не врывались в магический поток фраз, и только в конце последней страницы - видимо, спустя большой промежуток времени - была нацарапана нетвердой рукой заметка, которую можно рассматривать как изложение метода. Она очень проста, и, после трогательного призыва ко всем альтруистическим чувствам, она вас ослепляет и устрашает, как вспышка молнии в ясном небе: "Истребляйте всех скотов!""

Дж. Конрад, "Сердце тьмы"

Загадка

Под катом - содержание некоторого сборника; около 180 литературных произведений в отрывках или целиком.


Collapse )

Содержание несколько мною подредактировано. Убраны названия разделов и кое-какие типографические приметы.

Однажды, в прошлом столетии, один весьма деятельный литературный герой - все вы его знаете, все, все и все, в буквальном смысле ВСЕ - один литературный герой, путешествуя с тремя соратниками, решил устроить публичные чтения произведений из этого альманаха. Он думал так сделать не ради развлечения, но из лютой нужды. Дело почти решилось, но тут помешал случай - поначалу комичный, но с трагическим исходом. Все вы знаете этот эпизод. Все, все и все, в буквальном смысле ВСЕ

Отгадайте название этого сборника.

"Литературное наследство", продолжение.

Александр Галушкин безвременно покинул нас. Но работа над электронным изданием "Литнаследства" идёт.

В декабре прошлого года я выложил 100 томов "ЛН" из 104-х (последние 4 тома ещё в продаже и запрещены к выкладке в оцифрованном виде). Книжки были выложены как распознанные, но не вычитанные файлы pdf. Затем началась работа по вычитке и исправлениям текстового слоя файлов.

Работа эта ведётся по сей день, силами сотрудников ИМЛИ. На сегодняшний день обработаны тома с 1 по 67,  за некоторыми исключениями: сборники цензурных изъятий из томов 1 и 7-8, том 49-50 (1 издание) и том 65.

Соответственно, я заменил выложенные прежде - распознанные, но не вычитанные - тома, на книжки с вычитанным и исправленным текстовым слоем. Теперь это полноценные электронные факсимильные издания.

Очень надеюсь, что мы сумеем завершить это дело.

Тома "Литнаследства" можно взять на моей интернет-полке, раздел "Словесность". Вычитанные тома отмечены соответствующими ярлычками.

Громокипящий рецензент.

Набрёл на совершеннейшую прелесть ( http://www.snob.ru/profile/28401/blog/81622 ). Рецензия на роман Прилепина "Обитель".

Но прежде Хармс.

Писатель: Я писатель.
Читатель: А, по-моему, ты говно!
( Писатель стоит несколько минут, потрясенный этой новой идеей, и падает замертво. Его выносят. )

А теперь отзыв на Прилепина.

Collapse )

Прогрессивная не будет, а я теперь не премину прочесть. Отзвук-то какой, какое клокотание чувств! Пылко, пылко! Ежели такое эхо, какой силы должен быть сам роман!