Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

Мировой кризис, книга 2, глава 32 (2).

Через пять минут я возвратился в Адмиралтейство и немедленно узнал, что в море вышел весь германский флот. Все три линейные эскадры, две Разведывательные группы и семьдесят эсминцев. Германский командующий, среди прочего, сообщал флоту и следующее: «Намереваюсь атаковать днём». Я немедленно забыл о политическом кризисе и моей собственной участи. Первого морского лорда теперь не было; я послал за начальником штаба, адмиралом Оливером и вторым лордом, сэром Фредериком Гамильтоном; вместе мы отдали Гранд Флиту и прочим силам приказы выходить в море. Я твёрдо решил перекрыть неприятелю отходы и бросить в бой всю нашу соединённую мощь. В восемь часов вечера мы в основном покончили со сложной координационной работой, и я телеграфировал Джеллико:

Может статься, что назавтра наступит День. Всяческой вам удачи.

Мы тщательно обревизовали наличные силы, и нашли положение превосходным: везде максимально возможное преимущество. Я предложил Артуру Вильсону и второму лорду, Фредерику Гамильтону заночевать в Адмиралтействе, у меня на квартире: кризис мог разразиться уже на рассвете. Я не вернулся в Палату и не покинул стен Адмиралтейства. Поздним вечером принесли красный чемоданчик: уведомление Асквита о формировании коалиционного правительства с просьбой ко всем министрам ещё до утра передать ему прошения об отставке. Я исполнил требование премьера, добавив:

… я искренне желаю национального правительства и никакие личные претензии или интересы не должны помешать разрешению сегодняшнего кризиса. Сейчас мы ведём наступление на море, и мне тягостно покидать Адмиралтейство, но я непременно надеюсь, что вы не дадите пропасть моим трудам.

Прошение ушло к премьеру; я лёг спать. Утро прошло в приготовлениях к более чем взыскательным парламентским испытаниям; днём политический кризис обернулся для меня крушением; вечер стал кануном генерального морского сражения. Достаточно для одного дня. 

С первым светом я спустился в оперативный пункт. Начиная с трёх утра, станции наблюдения вели вражеский флот. В 2 часа 9 минут германский флагман засекли на 530 50' СШ, 40 20' ВД – в 126 милях западнее Гельголанда и в 40 милях от острова Терсхеллинг. Все флоты вышли в море. Гранд Флит, сопутствуемый приданными эскадрами и флотилиями, спешил на юг. Коммодор Тэрвитт во главе гарвичских флотилий, подкреплённых эсминцами из Дувра и при поддержке одиннадцати субмарин, караулил узкие воды у острова Тексель. Враг мог нанести эффективный удар лишь в южном направлении – например, попытаться блокировать Кале или Булонь. Если намерения германцев были именно таковы, Гарвичская ударная группа могла либо провести ночную атаку, либо при свете дня увлечь неприятеля за собой на линию субмарин. Так или иначе, но враг задерживался в южных водах, Гранд Флит успевал блокировать пути отхода и мог ожидать германцев у Терсхеллинга или в восточном проходе в Гельголандскую бухту. На некоторое время после рассвета остановка осталась весьма интригующей. 

До 7 утра мы не имели дальнейших сведений о неприятеле. Затем открылось, что он успел изменить курс и теперь идёт не на запад, а на юго-восток. Лица собравшихся в оперативном пункте разом помрачнели. Если германцы снова не повернут на нас, мы не сможем уловить их в заготовленные сети. Утро прошло за печальными наблюдениями. В 9 часов мы засекли немецкий лёгкий крейсер «Данциг»: он потерпел аварию - возможно, что причиной стала мина – на 540 40' СШ., 70 5' ВД.: куда как ближе к берегам Германии чем ранним утром! Все опечалились. Наконец, в четверть одиннадцатого, стало ясно, что германский флот идёт домой. Теперь мы знаем, что немцы выходили прикрыть минирование Доггер-банки: именно с этого дня там появилось минное поле. Работы завершились; Флот Открытого Моря ушёл в Гельголандскую бухту и британские субмарины не успели выйти на позицию перехвата. Тем дело и кончилось. Все наши флоты, эскадры и флотилии в неудовольствии повернули прочь, к каждодневной и неусыпной дозорной работе, а я снова оказался среди политического кризиса. 

Но время моё ушло. Кое-что я узнал сразу же; многое открылось на следующий день: верный человек рассказал, что моя персона обсуждалась людьми, подхватившими власть и они толковали обо мне со всё большим неудовольствием. Шли тайные, непрерывные, всё более оживлённые совещания, но меня на них не приглашали. Лидеры юнионистов – с целью помочь нации в беде - не выдвинули политических условий, но в полной мере использовали конъюнктуру, и торговались за право на патронаж и половину мест. Асквиту пришлось проститься с половиной соратников. Либералы, естественным образом, успели разочароваться в коллегах-неудачниках, в министрах, не преуспевших в деле ведения войны. К вечеру понедельника решили, что Китченер должен уйти из военного ведомства на некоторый видный пост, и стать кем-то вроде главнокомандующего; во вторник стало ясно, что ни одно правительство не сможет обойтись без фельдмаршала – он пользуется великим народным доверием. В среду Асквит успокоил общественность заявлением: Китченер и Грей останутся на прежних местах. 

В пятницу, 21 мая, лорд Нортклифф яростно атаковал Китченера в печати: страна ответила спонтанным и яростным взрывом народного гнева; порочившую фельдмаршала газету сожгли на Лондонской бирже. Всплеск народных чувств отдал Китченеру вакантный орден Подвязки; бельгийцы немедленно наградили его Большой Лентой ордена Леопольда. Тем самым, Китченера полностью реабилитировали, и я один остался отвечать за всё предприятие и за все неудачи. 

Удивительное дело: в первый момент самая жестокая рана почти не причиняет боли. Чувствительность восстанавливается лишь с некоторым запозданием. Шок цепенит, но не парализует; рана кровоточит, но не болит. То же происходит после великих жизненных потерь и несчастий. Я успел подать в отставку, уйти из Адмиралтейства и только тогда понял всю силу обрушившегося на меня политического недовольства. Но вечером в среду меня от души растрогал и утешил некоторый случай: один из морских лордов по секрету рассказал мне о письме Вильсона премьеру; сэр Артур, до сей поры и временно исполнявший обязанности первого морского лорда, отказался служить с любым – кроме меня - лордом Адмиралтейства.

Артур Вильсон премьер-министру.
19 мая 1915 года.
Уважаемый мистер Асквит,
Утренние газеты пишут о возможных перестановках в правительстве. Должен сообщить вам, что согласился на пост первого морского лорда под мистером Черчиллем по единственному соображению: я посчитал это наилучшим способом удержаться на прежнем политическом курсе среди возникших и неблагоприятных обстоятельств, но работать в том же качестве под другим первым лордом - непосильная ноша и я не готов к ней.
Удостоверяю сказанное,
Искренне ваш
А.К.Вильсон.

Старый адмирал поразил меня; я совершенно не ожидал от него подобного доверия. Вильсон отличался крайней сдержанностью. Я не знал, не мог и предположить его оценки моей личности и моей работы. Прежде я ни разу не видел в нём ни малейшего одобрения; ровно ничего, что свидетельствовало бы в мою пользу. 

Теперь мои чувства проснулись, и я понял, как тяжело будет уйти из Адмиралтейства. Я оказался среди всеобщего осуждения, стал мишенью жестоких газетных нападок, меня атаковала разъярённая парламентская клака, коллеги разочаровались во мне – и тут прозвучала несомненная оценка: компетентный, знающий, беспартийный человек не просто произнёс какие-то слова в оправдание, но поручился за меня действием. Я понимал, что огласка заявления Вильсона самым серьёзным образом отзовётся в кругу людей морской службы. Доверие ко мне, подорванное безответными атаками прессы, восстановилось бы немедленно. Слова адмирала могли бы отмести обвинения в безрассудстве, в некомпетентном вмешательстве гражданского министра в ход морской войны: никто не мог высказаться весомее. Имея на руках поручительство Вильсона, я мог бы идти вперёд, и привести великую операцию к окончательному успеху. Я понял, что могу составить – и это бы удалось – сплочённую пару Вильсон – Оливер: первый морской лорд - начальник штаба и воссоздать единое, товарищеское и авторитетное руководство Адмиралтейством единственно необходимое для трудов, дерзаний, победы. Но я узнал о письме Вильсона из приватного разговора и не мог открыться публике. Промолчал и премьер-министр. 

Я уверен, что Асквит снискал бы поддержку и одобрение изрядного большинства парламентариев, если бы не уступил требованиям канцлера Казначейства, не согласился бы на коалицию, но предъявил обширный свод своих дел, морских и военных закрытому заседанию обеих Палат. Весомый перечень достижений военного ведомства под Китченером отвёл бы многие обвинения в адрес фельдмаршала. Сам я уверен, что смог бы отстоять политику Адмиралтейства. Более того: 23 мая подоспела новость превыше всей домашней суеты – Италия объявила войну Австрии. Знаменательное событие играло на руку премьер-министру, учитывая его личную роль в этом деле. Если бы Асквит решился на борьбу, то выиграл бы схватку, а после победы, с достоинством и властною рукою позвал бы оппозицию не спасать отечество, но помочь в работе и в основание иной, истинно национальной коалиции легли бы товарищество и взаимное доверие. Новое, ответственное правительство во главе с Асквитом продолжило бы военную работу без предстоящего нам периода взаимного недоверия, парализующей дело фракционной борьбы в совете; в действительности мы оказались в полосе утерянных возможностей и оставались в ней до декабря 1916 года. 

Хочу высказаться именно здесь: правительство не должно отрываться от парламентского основания; Палаты – в особенности Коммонеры – имеют право на знание и совет в кануны больших политических перемен. Единственно безопасный для государства курс – вверить будущность члена Кабинета, вовлечённого в общие и согласованные политические дела вотуму палаты общин, и пусть он падёт или останется у дел после полновесных прений. Уклонение от этого простого и фундаментального принципа привело к несчастью в разгар военного кризиса: вся машина власти застопорилась, необходимые и срочные действия стало невозможно предпринять и последствия – как вскоре узнает читатель – оказались губительны. 

В 1928 году в свет вышли мемуары Асквита и общество впервые увидело ультиматум Фишера правительству – горячечный документ, ясное и безжалостное свидетельство умственного изнурения старого адмирала в напряжённых трудах войны. Документ бесподобен: человек-вулкан, мой соратник, приговоривший нас к трагическим военным и политическим решениям, нарисовал выразительнейший автопортрет. Фишер пишет:

Если шесть нижеследующих условий будут приняты, я гарантирую успешное окончание войны и совершенное устранение субмариной угрозы.
Должен предуведомить: с тех пор как лорд Рипон в 1885 году пожелал назначить меня лордом Адмиралтейства, но принял мою просьбу об ином назначении – директором Департамента торпедно-артиллерийских вооружений – я проработал в Адмиралтействе семнадцать лет, отслужил под девятью первыми лордами и кое-что понимаю в этих делах.
(1). Мистер Черчилль всегда обманывал меня и его не должно быть в Кабинете. Равным образом я не буду служить под мистером Бальфуром.
(2). Сэр А.К. Вильсон покидает Адмиралтейство, Комитет имперской обороны и Военный совет, чтобы не отнимать у меня время дикими проектами, наподобие бомбардировок Гельголанда. Добавлю, что его политика полностью противоречит моей; теперь согласился унаследовать пост первого лорда, и будет вести дело в полном противоречии с моими взглядами.
(3). Полная замена адмиралтейского руководства: и морские лорды, и управляющий финансами (он никуда не годится). Для новых дел нужны Новые Люди.
(4). Я один и профессионально руковожу войной на море, распоряжаюсь диспозицией флота, назначаю офицеров любого ранга.
(5). Первый лорд Адмиралтейства совершенно ограничивается политикой и парламентскими процедурами; именно так достопочтенный мистер Теннант, член Парламента, работает для Китченера (и отлично работает).
(6). Полное, единоличное право распоряжаться всеми новыми разработками, всеми и любыми работами на верфях, непререкаемый контроль над гражданскими учреждениями флота.
(Инициал) Ф.
19-5-15.
Постскриптум – в прошлом, 60 процентов моего времени и энергии попусту ушли на девять первых лордов; теперь я хочу употребить все силы для успешного ведения войны. Это единственная причина шести условий. Опубликуйте их дословно, чтобы флот смог узнать о моей позиции.

Нет нужды объяснять, почему удивительный документ нашёл ответ в немедленном отрешении Фишера от должности. 

Формирование нового правительства шло через пень-колоду. Лидеры партий приняли между собой что-то вроде указа 1645 года (Self-Denying Ordnance – пр. пер.) и договорились не включать в администрацию членов парламента, служащих теперь на фронтах. Пришлось с трудами утрясать многие партийные и личные притязания. Я оставался в адмиралтейском одиночестве, но своевременно и полностью узнавал все новости запутанного и, несомненно, поучительного процесса. Здесь я не намерен вдаваться в подробности; пусть эти хроники достанутся грядущим Пеписам (в оригинале Grevilles and Crokers – пр. пер.) – будущие поколения, да и наши современники вполне обойдутся и без них. 

Китченер оказал мне особые почести: отдал прощальный визит; я, поначалу, не понял, зачем он пришёл. Мы очень серьёзно и во многом разошлись на последнем Военном совете. Более того: в дни наступившего политического безвременья нельзя было и надеяться на сколь либо важные военные или морские решения. Поговорили об общем положении; затем, после нескольких общих замечаний фельдмаршал спросил: верно ли, что я должен покинуть Адмиралтейство? Я сказал, что это так – всё уже решено. И что я собираюсь делать? Ничего; не знаю; никаких отчётливых планов. Китченер, очень по-дружески, заговорил о нашей совместной работе. Он вовсе не ведал, что сам чудом избег моей судьбы. Фельдмаршал поднялся уходить, но вдруг повернулся и сказал на свой манер: впечатляющий, почти величественный: «Всё так, но одной заслуги у вас никто не отнимет. Флот оказался готов». Затем он ушёл. Мы проработали вместе, в новом Кабинете ещё несколько времени; мне снова пришлось спорить с ним, возражать, критиковать, но в памяти навсегда остались высокие качества рыцарственного человека, отдавшего мне тот визит: его суровая доброта, его сердечная учтивость. 

21 мая Адмиралтейство решили передать Бальфуру. Я знал о желаниях премьер-министра и изо всех сил постарался уговорить Вильсона остаться. Вотще. Он остался непреклонен, ничто не могло удержать его. Сэр Артур с некоторой неловкостью объяснил дело так: он вовсе не хочет отказывать мне в просьбе, но боится не справиться с работой без моей помощи. Ещё одно проявление совершенно не свойственного характеру Вильсона дружелюбия. То же случилось и год спустя, во время парламентского расследования дарданелльского предприятия: сэр Артур не только дал в высшей степени благоприятное для меня свидетельство, но просидел всю ночь за убедительнейшей бумагой об артиллерийском аспекте нашего плана, и поднял авторитетный голос в защиту операции, которую тогда не пинал лишь ленивый. 

Вечером 21 мая я доложил премьер-министру:

Я настойчиво, но безуспешно старался убедить Артура Вильсона служить под Бальфуром. В сложившихся обстоятельствах предлагаю Генри Джексона.

Предложение приняли; формирование правительства постепенно подходило к завершению, и Асквит любезно предложил мне пост Канцлера герцогства Ланкастерского – весьма почётную синекуру. Мне совершенно не улыбалось таковое место, но премьер добавил к предложению членство в Военном совете или Военном комитете правительства. Это меняло дело: я мог использовать весь обретённый опыт на пользу дарданелльской экспедиции, исполнить долг и помочь делу всеми оставшимися у меня средствами. Именно на этих условиях и лишь до поры – пока указанные обстоятельства имели силу – я оставался в новом Кабинете. 

Окончательный состав правительства объявили лишь 26 мая; министры обменивались офисами и учтивостями. Новому Кабинету достались отложенные на мрачный период безвременья военные и политические дела: к Дарданеллам не было послано ни одного солдата; безвластие, отсутствие первого морского лорда ограничили работу повседневной деятельностью. Я старался, как только мог. 

Ранним утром 26 мая – мой последний день в Адмиралтействе – пришла печальная новость: германская субмарина у Дарданелл торпедировала и утопила «Трайэмф». Моя работа уже закончилась, но прежде визита в Букингемский дворец я написал письмо государственному мужу, теперешнему вершителю адмиралтейских дел:

Черчилль мистеру Бальфуру.
26 мая 1915 года. Оставляю вам в высшей степени трудную и совершенно неотложную задачу: защиту дарданелльского отряда от подводных атак. Не стоит недооценивать серьёзности положения. Если не справиться с этой опасностью, последствия станут неизмеримо ужасными. Две недели я не имел власти принимать важных решений. Вы, с вашим ясным умом и хладнокровными суждениями дадите работе необходимый толчок. Я составил заметки о наилучших способах помочь делу:

1. Максимально скорая военная операция сократит период подводной опасности. Надлежит собрать все возможные силы и отправить их в море – безотлагательно и все одновременно.
2. До возобновления решительных наземных действий, флот должен остаться в безопасном месте – в гавани Мудроса, либо Суэцком канале. Пока не подойдут лихтеры с сетями, необходимые для нужд армии корабли можно уберечь принайтованными по бортам пустыми транспортами или угольщиками.
3. Необходимо без промедления готовить защищённые от торпедных атак корабли. В записке от 13 мая я предлагал первому лорду безотлагательно отправить на место девять тяжёлых мониторов: один за одним, по мере готовности каждого; четыре «Эдгара» со средней бомбардировочной артиллерией и противоминными наделками надлежало выслать немедленно, но с тех пор прошло две недели, а «Эдгары» так и не ушли из-за нашего междуцарствия. Пока указанные корабли не успеют к Дарданеллам и до начала решительной наземной операции, флотом должно рисковать лишь при крайней необходимости.
4. В дополнение ко всяческим и прочим мерам - вы непременно узнаете о них - к Дарданеллам должны быть посланы не менее 100 траулеров и дрифтеров, со ста милями индикаторных сетей и восемь добавочных эсминцев (пойдут в эскорте войсковых транспортов).
5. Для защиты от субмарин необходимо перекрыть сетями значительный район вокруг оконечности Галлиполийского полуострова и разместить в защищённой зоне большое число вооружённых траулеров и постоянно готовых гидропланов. Хочу подчеркнуть, что действовать придётся масштабно и радикально. Многое уже сделано.
6. Наблюдать и перекрыть сетями вход в Адриатическое море, искать базы подводных лодок вокруг Малоазийского полуострова, минировать все подозрительные места, наладить – невзирая на расходы – разведку; придать должное ускорение всему, что делается уже сейчас.
7. Непременно налагать взыскания за нерадивость.

От всей души желаю вам преуспеть в этом и других тревожных делах, переходящих под вашу ответственность; во всём, что вы так смело и преданно поручились исполнять.

Тем и окончилось моё адмиралтейское министерство. Я полностью ответственен за тридцать четыре месяца приготовлений к войне и десять месяцев войны: время моей верховной исполнительной власти. Читатель, имевший терпение дойти до этих строк знает о наших многотрудных и рискованных делах, о наших ошибках, обо всей нашей работе. Нерешительные годы, многие несчастья, тяжкие труды и горькие разочарования ждут своей оценки, и она когда-нибудь воспоследует, но я имею право здесь - в этом месте нашей истории - дать отчёт о положении и состоянии королевского флота в тот день, когда мощное, спасительное орудие морского господства перешло в руки моих преемников. Ни в какой иной войне Британия не овладела морями столь же безраздельно; никогда прежде верховенство на солёной воде не устанавливалось так же быстро и не обходилось дешевле. Мы уничтожили корабли врага по всему мировому океану, побили германские флоты и эскадры в Северном море, но не только это: мы стреножили и остановили новое, варварское военное средство – субмарину. Флот Открытого Моря более года едва показывался из гаваней, а если и выходил – то безо всякого намерения сражаться, в безосновательной надежде вернуться незамеченным и нетронутым. Враг, в сущности, свернул подводную кампанию, она возобновилась лишь через восемнадцать месяцев. Несмотря на современные нам сложности, флот установил и поддерживал экономическую блокаду Германии – строжайшую, насколько это зависело от моряков: в пределах наших прав на осмотр, едва ли и единое судно могло пройти через широко раскинувшийся кордон. Обильные потоки груза из месяца в месяц текли к нашим армиям во Франции и на Востоке, и каждый фронтовой командир знал о безупречности морских коммуникаций. Британские и союзнические торговые флоты ходили по морям и океанам туда и сюда, совершенно свободно; однопроцентная страховая премия приносила государству изрядный доход. Так прошёл весь 1915 год и три четверти 1916 года. История всех мировых войн не знает подобного главенства на морях. 

В то же самое время сила британского флота неуклонно и быстро росла. Довоенные труды вместе с усилиями начала войны дали всходы, и мы пожинали плоды от месяца к месяцу. Щедрые подкрепления - линейные корабли, линейные крейсеры, десятки лёгких крейсеров и субмарин, сотни эсминцев, тысячи малых кораблей – непрерывным и мощным потоком сходили со стапеля, получали вооружение и становились в строй. За год команды вполне научились работать с совершенно новой техникой. Морская наука откликалась на каждое требование дня сегодняшнего, смотрела в день завтрашний, работала в гармонии с практикой, и флот получал новые орудия, торпеды, снаряды, взрывчатые вещества, двигатели – угольные и нефтяные - и разнообразные вспомогательные устройства. Адмиралтейство опробовало большинство значительных военных изобретений и идей; мы далеко опередили и врагов, и друзей. Танки, дымы, воздушные торпедоносцы, станции беспроводного наблюдения, шифры, отбойные противоминные приспособления, мониторы, торпедная защита кораблей, параваны – все эти средства активно внедрялись или разрабатывались. Мы – и совершенно осознанно, как это было здесь показано – не занимались одними лишь ядовитыми газами. Следующая субмаринная кампания началась лишь через восемнадцать месяцев, но флот успел разработать основные средства противодействия: множество специальных кораблей строились, суда-ловушки несли службу. 

С начала войны достойные офицеры мирного времени успели вырасти в истинных морских лидеров. Британия получила в Битти, Кийзе, Тэрвитте, Пэкенхеме – добавлю и Льюиса Бейли, хотя судьба его и омрачилась на время - повелителей бурь; они сражались на морях и против вражеских берегов никак не хуже морских героев прошлого. Чтобы отвага и навыки офицеров и матросов не пропадали втуне, осталось лишь изобрести и отточить верный способ морского наступления: новации техники и науки сковывали нас, но, в равной мере могли и должны были помочь делу. Мы заработали долгую передышку, на морях наступило облегчение и некоторое спокойствие, пришло время обдумать верный план. 

Но выгоды и возможности унаследовали другие: Фишер лишился всего собственным решением, фатальным импульсом чувств; я - силою обстоятельств, описанных на этих страницах. Мы оставались в жалком положении беспомощных наблюдателей, пока страшный удар не прервал времени тихой погоды, и само государственное бытие вновь пошатнулось перед великой угрозой на морях.


ювелирные изделия цепи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments