Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

"Мировой кризис", книга 2, глава 27.

Морское наступление уже провалилось, а сухопутное пока не успело.

Сэр Уинстон упражняется в альтернативной истории и, между прочего,  высказывает замечательное суждение о разной психологии моряка и солдата.

 
Глава 27.

Адмирал де Робек меняет план.

Что же случилось у Дарданелл? Прибыла армия. Войска собрались в указанном пункте без малейшей задержки со стороны Адмиралтейства. Ян Гамильтон приехал на фронт в канун атаки Узостей и успел увидеть окончание дела с мостика «Фаэтона». Тонущие броненосцы, вид исковерканного, кренящегося, еле ползущего из пролива «Инфлексибла», зрелище палуб наводнённых спасёнными людьми эсминцев поразили военачальника. Гамильтон увидел в произошедшем поражение и воспылал естественным для его рыцарственной натуры желанием бросится на помощь и спасти братьев-моряков. Командующий армией встревожился и взялся   разрешить проблему.

Гамильтон взялся за очень тяжёлое и сложное дело. Он решил помочь флоту всем, чем только возможно - если моряки сами попросят помощи. Генерал был готов высадиться на оконечности полуострова и захватить возвышенности Килид-Бара если это станет для флота серьёзным подспорьем. Но время очень быстро истекало. Турки крепили оборону; на Галлиполи, ежедневно и ежечасно, прибывали войска. Две недели назад высадка 40 000 человек на полуостров обошлась бы без серьёзных затруднений, но теперь приходилось драться и драться жестоко. Тем не менее, генерал Бёрдвуд, непосредственно наблюдавший обстановку с начала марта, рвался в бой, желал высадиться тут и там и был уверен, что решительная атака сломит сопротивление.

Но тут, в первый раз за всю предысторию операции Китченер позволил высказаться генштабу и услышал ошеломительный ответ о тяжком состоянии дела. Высадка под огнём требует более чем серьёзных приготовлений. Но ничего не готово. Прежде всего, для такого десанта нужна соразмерная с трудностью дела доля отлично подготовленных солдат. Но их нет. Храбрые и мужественные австралийцы, равно как и отважные бойцы Морской дивизии, прошли лишь частичную подготовку. Суда с 29-й дивизией только отошли от берегов Англии и не успеют к Проливам до первой недели апреля. Но если и прибудут? Солдат погрузили на двадцать два транспорта безо всякой оглядки на немедленный бой после высадки. Боеприпасы погрузили на одно судно, транспортные средства на другое, амуницию на третье, пулемёты спрятали глубоко в трюм и так далее. Перед началом боя, великолепные и отлично обученные бойцы должны были высадиться на берег – в маленьких шлюпках по спокойной воде или на причал – полностью перебрать груз и организоваться к сражению. Этого не позволяли условия залива Мудрос (остров Лемнос). Более того: 60 000 человек собрались у Галлиполи на расстоянии удара по полуострову, но суда с запасами рассыпались по всему Средиземному морю. Армия не развернула госпиталей, медицинский персонал не собрался.

Ян Гамильтон оказался перед ужасным выбором. Его офицеры указывали на опасность промедления, но совсем не стремились идти в неорганизованную атаку. Генерал решил перевести штаб и всю дарданелльскую армию с Лемноса в Александрию, и подготовить в Египте большую операцию в помощь флоту, оставив у Проливов лишь немного войск для вспомогательных нужд.

Де Робек вышел из дела 18 марта в полной решимости возобновить атаку при первой же возможности. Но вдруг и неожиданно в нём произошла перемена, эхо которой докатилось до Адмиралтейства. 22 марта на борту «Куин Элизабет» собралось совещание: адмирал де Робек, адмирал Уэмисс, сэр Ян Гамильтон, генерал Бёрдвуд, генерал Брейтвейт и кэптен Поллен.

Гамильтон пишет:

Как только мы уселись, адмирал де Робек заявил: теперь совершенно ясно, что прорыв невозможен без моей помощи всеми наличными войсками.
Ещё в Англии, мы – я, Бёрдвуд и Брейтвейт – договорились не говорить морякам ни слова, будь оно в пользу или против сухопутной или амфибийной операций и не вмешиваться в работу флота, что бы мы, сухопутные люди, не держали в голове, пока сами моряки не придут к нам и не скажут, что оставили мысль о форсировании Проливов одной морской силой.
И вот они пришли…
Более слов не требовалось. Мы сразу же перешли к обсуждению сухопутной операции {1}

{1} Галлиполийский дневник, стр. 41.

Ясно, что адмирал де Робек принял решение днём или ночью 21 марта. Последствия завели нас очень далеко. Адмирал пошёл наперекор правительственной политике, отбросил инструкции Адмиралтейства, с которыми – по его собственным словам – был единодушен. Планы, предложенные самим флотом, планы, одобренные адмиралом и Адмиралтейством, были пущены по ветру. Флот ушёл от борьбы, ответственность легла на армию. Военным предстояло начать первостепенную и очень опасную операцию в крайне невыгодных условиях. Решение Робека противоречило всему духу операции и совершенно нелукаво шло вразрез с новейшими – посланными Адмиралтейством к Дарданеллам после 18 марта – инструкциями. Принимая командование, адмирал согласился неукоснительно следовать ряду адмиралтейских приказов; теперь он действовал им вопреки. Действительно, в телеграмме за номером 109 от 15 марта говорилось: «Если вы сочтёте, что польза дела требует значительной наземной операции, обязательно согласуйте её с Гамильтоном, когда последний прибудет на место». Но эти слова не были и с учётом контекста никак не могли послужить предлогом для полного прекращения морской атаки и замены её одними усилиями армии.

Конференция 22 марта приняла к исполнению два тяжких по своим последствиям решения: во-первых, морская атака отменяется в угоду генеральному наступлению армии; во-вторых, сама армия уходит в Александрию для подготовки к атаке, несмотря на неизбежную в этом случае трёхнедельную, а то и более, задержку. Но делать было нечего: войска прибыли слишком поздно, в полной неготовности к немедленной атаке и провели у Дарданелл время в ожидании, что флот сделает всё и без них.
Но если мы посмотрим на дело глазами моряка, то неизбежно и в огромной мере извиним адмирала. Корабли не вызывают сентиментальных чувств у политика или солдата. Для нас это просто военные машины: их должно использовать, ими можно рискнуть и если надо – потратить для общего дела, для нужд Отечества. С этой точки зрения, каждая жизнь – моряка или солдата - бесценна, но старый, предназначенный на слом броненосец всего лишь орудие войны, пригодное, при должных запасах снарядов, стрелять по укреплениям и поддерживать пехотные атаки. Но для адмирала, с его положением и воспитанием, старый броненосец свят. Он был первейшим на флоте линкором, когда теперешний высокий чин – тогда молодой офицер – впервые взошёл на его палубу. Для адмирала позорно и даже низко выбросить корабль, с которым он связан долгими годами службы, к которому он так привык. Породистый механизм, предмет многих привязанностей, плавучий дом и крепость беспомощно уходит по воду – невозможное, отвратительное для морского человека зрелище. Солдат и штатский с удовольствием отметят, что важное дело 18 марта окончилось со скромными потерями: два или три никудышных корабля, менее трёх десятков британских жизней - более чем сходная плата за весомый результат, но адмирал де Робек скорбел, уныние принизало его до мозга костей. Те же эмоции витали вкруг адмиралтейского стола заседаний.
Донесения де Робека и Гамильтона противоречивы. Адмирал пишет, что изменил мнение после «предложений» генерала, а генерал недвусмысленно указывает: «Как только мы уселись, адмирал де Робек заявил: теперь совершенно ясно, что прорыв невозможен без моей помощи всеми наличными войсками». Вот возможное объяснение: до вечера 21 марта де Робек думал, что армии никак не позволено штурмовать полуостров, но только занять линии Булаира после того как флот форсирует Проливы. Но адмирал отказался от морской атаки и пригласил армию открыть проход, как только узнал, что Гамильтон свободен в выборе, может атаковать где угодно и готов высадить все наличные войска на южной оконечности полуострова, если флот предложит армии сделать это.

Можно как угодно объяснять поведение Робека, но его телеграмма решила всё. В Адмиралтействе она сплотила противников операции. На фронте она приковала к месту флот.

Двадцать четвёртого марта Ян Гамильтон вместе со штабом ушёл в Александрию: место сбора всех средиземноморских войсковых транспортов. В тот же день на вражеской стороне произошло важное событие. До сих пор генерал Лиман фон Сандерс работал начальником военной миссии Германии в Турции, но сам не командовал ни одной воинской частью. 24 марта затруднительные обстоятельства военного кризиса вынудили Энвер-пашу пригласить Сандерса в Константинополь и назначить единовластным начальником всех сил обороны Галлиполийского полуострова. Двадцать шестого марта Лиман фон Сандерс принял командование. Он пишет: «Прежнее, сложившееся к 26 марта расположение пяти турецких дивизий по обе стороны Мраморного моря надлежало полностью изменить. Прежнее командование следовало совершенно иным принципам; войска растянулись вдоль берега подобно передовым заставам доброго старого времени и были готовы встретить вражеский десант в любом пункте побережья, без всяких резервов для быстрой и энергичной контратаки». {1}

{1} Лиман фон Сандерс, «Пять лет в Турции», стр. 81-2.

Двадцать третьего марта я с прискорбием сообщил Кабинету: адмирал и адмиралтейство не согласны с продолжением морской атаки; это означает, что в настоящее время мы должны от неё отказаться. Начиная от августа 1914 года, флот принял множество обязательств и до сего времени отлично с ними справлялся. Теперь я напомнил премьер-министру, Китченеру и всему Кабинету, что мы можем попросту прекратить всё предприятие и прикрыть провал захватом Александретты. Мы потеряли несколько кораблей минимальной ценности и – если посчитать убитых и раненых – понесли меньший, чем при любой вылазке из траншей на западном фронте, урон. Я не мог обжаловать решения адмиралов, но дал понять, что готов к жесткому оппонированию. Но аргументы не пригодились. Когда дела принимали скверный оборот, лорд Китченер неизбежно восставал во всём великолепии. Уверенный, внушительный и рыцарственный, он выступил безупречно. Фельдмаршал, в немногих словах, взял на себя ответственность провести операцию военными силами. Согласное мнение фронтовых генерала и адмирала и заявление Китченера не допускали дискуссий. В протоколах Кабинета и Военного совета никак не упомянуто официальное решение о сухопутной атаке. Вспомним долгие споры и тщательное изучение вопроса – пролог к куда как менее рискованной и дорогостоящей морской операции и подивимся удивительной истории бессловесного прыжка в грандиозную военную авантюру. Три месяца назад такое решение стало бы оправданным, важным и безопасным шагом. Но теперь!

Первоначально, лорд Китченер решил штурмовать Галлиполи армией в уверенности, что для подготовки хватит и одной недели. Затем, 16 февраля, он отменил отправку 29-й дивизии, приказал распустить транспорты, оставил вопрос без всякого решения вплоть до 10 марта, позволил войскам грузиться на суда в беспорядке, без всякого учёта грядущего боя и накрепко стреножил сам себя. Теперь он не имел выбора, но мог лишь отменить дело или ждать – неделями, перед лицом копящихся трудностей и опасностей. Но маршал не отказался, наоборот – решительно взялся за дело и события пошли своим чередом.

Я не оставил надежды, что давление с моря – пусть даже и ограниченное – принесёт некоторый успех, воодушевит адмирала на возобновление атаки и облегчит тяжкий удел армии.

Но Робек не соглашался и на ограниченную операцию. Он и его штаб полностью отдались разработке сложного и мудрёного плана высадки армии с моря. Орудия «Куин Элизабет» не дали ни одного выстрела; за целый месяц ни один из кораблей не потревожил неприятеля. Я не мог вытащить дело из болота. Всё обернулось против меня.

Тем временем, британские начальственные круги вообразили оборону Дарданелл несокрушимой. Узости преградил ментальный барьер – невидимый, непроницаемый, ни одно оружие ничего не значило против этой стены. В умах утвердилось слово «Нет» и ничто не могло поколебать этого мнения. Я более не мог повернуть руководителей Адмиралтейства и Военный совет к решительным действиям, не мог подвигнуть на дело и первого морского лорда. Любое собрание решало одинаково – «Нет!» и свинцовое отрицание крушило то, что я почитал надеждою всего воюющего мира. Месяц спустя адмирал де Робек внял доблестному Кийзу {1} и предложил повторить атаку с моря. Тщетно. Время ушло. Я не смог совладать с увесистым «Нет» и вскоре сдался. Тщетными окажутся и усилия Уэмисса: он сменит де Робека, примет план Кийза и безуспешно попытается увлечь за собой новое руководство Адмиралтейства. Тщетными станут и труды самого Кийза: осенью, в октябре, он отклонит пост начальника штаба и поспешит в Лондон, к Китченеру и моему преемнику ходатайствовать об атаке. С общего согласия победило «Нет»; результатом стал неимоверный крах. Никогда более британский флот не выйдет на штурм Узостей, не повторит атаки 18 марта, не соберётся развить успех знаменательного дня, как то предполагалось сделать через непродолжительное время после первого штурма. Вместо этого моряки простоят без дела девять месяцев, простыми зрителями страданий, неимоверных потерь, непреходящей доблести армии и ни на минуту не усомнятся в том, что когда придёт их час флот пойдёт на любой риск и принесёт любые жертвы ради победы. Они простояли так до самого конца, взяли на борт уцелевших солдат, развели пары и пошли прочь от места катастрофы, под покровом ночи, в скорби и смирении.

Но если бы флот попытался ещё раз, то нашёл бы дверь отпертой. Улучшенным тральщикам осталось выбрать немногие оставшиеся в Эрен-Кёй мины. Наши потери были не напрасны. Бой 18 марта мог возобновиться даже месяц спустя в исключительно благоприятных условиях и, как это представляется, был бы окончен в несколько часов с единственно возможным результатом. Теперь мы располагаем секретными и неопровержимыми бумагами и точно знаем: враг исчерпал боеприпасы.

Флоту осталось немного продвинуться вперёд и приступить к бомбардировке, чтобы открыть восхитительную правду – противник, по сути, истратил снаряды в предыдущем бою. Мы с лёгкостью обнаружили бы то, что известно сегодня: на каждую из тяжёлых пушек единственно способных повредить бронированным кораблям приходилось не более двадцати снарядов.

Пока Болгария не присоединилась к Центральным державам, ни один тяжёлый снаряд не мог попасть из Германии в Турцию. Один лишь выход тральщиков открыл бы нам то, что мы знаем сегодня: у врага закончились мины. В Константинополе не оставалось и дюжины мин, ни привязных, ни плавучих; ни одна мина и ни один снаряд не могли подоспеть раньше чем через долгие шесть месяцев.

{1} Коммодор Кийз, впоследствии вице-адмирал сэр Роджер Кийз, командир Дуврского патруля и лидер рейда против Зеебрюгге.

Официальное мнение офицера штаба германского главкома над турецкими войсками Лимана фон Сандерса:

Турки истратили большую часть боеприпасов. Средние гаубицы и батареи прикрытия минных полей расстреляли половину запаса. У пяти 25,5-сантиметровых (14-дюймовых) орудий остался только 271 снаряд, то есть по пятьдесят на ствол; у одиннадцати 23-сантиметровых (9,2-дюймовых) от тридцати до пятидесяти на орудие. … Особенно сказывалась нехватка единственно действенных против брони бризантных снарядов для дальнобойных пушек: они были практически исчерпаны. В форте Гамидие оставалось семнадцать, в Килид-Баре только десять таких снарядов. Не было и запаса мин. Что бы последовало за возобновлением боя на следующий день, 19 марта, за следующими атаками такой же силы?

Официальная британская история:

К вечеру 18 марта турецкое командование обороной Дарданелл склонилось перед неизбежностью. Орудия расстреляли более половины запаса снарядов, взять боеприпасы было негде. … Важно понять, что потеря Константинополя выводила Турцию из войны. Единственные в империи снарядные и оружейные заводы находились в столице. Если бы флот уничтожил их, у турок не осталось бы средств вести войну. В то время Германия не могла поставлять Турции военные материалы. … Несовершенные способы управления огнём были серьёзно расстроены, турецкие орудийные расчёты – деморализованы и даже германские офицеры почти не надеялись отразить завтрашнюю атаку флота.

И снова:

Значительная доля мин в девяти рядах заграждений пробыла в воде шесть месяцев, и мы можем предположить, что большая их часть либо уплыла по течению, либо погрузилась на глубину, исключающую контакт с кораблём. Стоит указать на устаревшую конструкцию многих подводных зарядов. Мины отнюдь не отличались надёжностью, их было мало: в среднем, они отстояли друг от друга на девяносто ярдов – просвет в три раза превышающий наибольшую ширину корабля.

Турецкое официальное мнение:

Учитывая важность цели, врагу стоило пренебречь относительно малыми потерями, пойти на повторный штурм с большими силами и, по всей вероятности, прорваться через проливы по морю. … В форту Гамидие осталось лишь пять или десять снарядов, столь же немного и у батарей европейской стороны.

Уже в дни Дарданелл – как-то свидетельствуют телеграммы Адмиралтейства – я не сомневался, что армия рискует куда как больше флота и что сухопутная операция встанет куда как дороже морской, если мерить стоимость дела в жизнях моряков и солдат. Время подтвердило наши тогдашние подозрения о критической слабости вражеской обороны перед атакой с моря. Но никто не предвидел истинной силы турецкого сопротивления на суше. Военное ведомство оценило общие потери при высадке и в последующей, решительной и успешной операции как 5 000 человек. На деле, один лишь крохотный и ничего не решающий плацдарм на оконечности полуострова обошёлся в 13 000 раненых и мёртвых; попытки расширить захваченный участок обошлись куда как дороже. И это без дальнейших потерь и убыли в солдатах за несколько месяцев от дня высадки до сражения у Сувлы; без сорокатысячных потерь в самом этом сражении; без 20 000 жертв от Сувлы до эвакуации.

Вообразим, что полотно известных теперь событий – истовый героизм 25 апреля, гибель надежд в мае, августовская трагедия, пошатнувший мир декабрьский крах – чудесным образом разворачивается перед глазами правителей тех дней, перед государственными кормчими с ответственными соображениями. Можем ли мы сомневаться, что при виде этой картины власть имущие сочли бы за благо твёрдо и неукоснительно настаивать на морской атаке, на непререкаемом исполнении приказов, на непреложности взаимных обязательств?



Музыкальный детский коврик
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments