Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

В ночь перед Рождеством.

Что-ж, пора рассказывать ужасы? Извольте, единоверцы братской западной церкви. Да, собственно, и все - все - все любители детектива :)

Дороти Сейерс.

Ужасная история человека с медными пальцами.

Часть 1.

Эгоист-клаб – наиприятнейшее место в Лондоне. Вы забегаете туда чтобы поделиться находкой: новым, отличным дантистом или рассказать о давешнем странном сне. Здесь нет тихих комнат: желающим написать несколько писем стоит запастись темпераментом Джейн Остин; здесь не стоит казаться занятым или встречать обращение сочлена по клубу с отсутствующим видом – всё это против правил. Здесь возбраняется говорить о гольфе и рыбной ловле - однако и если ходатайство достопочтенного Фредди Арбутнота рассмотрят на следующем заседании клубного комитета (и, судя по всему, одобрят) - список запретов пополнят радиопередачи, ибо – как заявил лорд Питер Уимси на обсуждении вопроса в курительной – обо всём этом можно свободно посудачить во всяческих иных местах. Но во всём остальном можно без церемоний. Ограничений на приём, по сути, нет, если только кандидат не склонен повелевать, и не молчалив. Но соискателю членства в клубе придётся пройти через некоторые испытания: мы можем судить об их характере по неудаче, постигшей некоторых высокопоставленных претендентов – приёмная комиссия открыла в них пристрастие к крепчайшим трихинопольским сигарам вкупе с портвейном №63. В то же время, старина Роджер Бант, миллионер с прошлым характерного кокни-куплетиста – он выиграл приз в 20 000 фунтов на конкурсе «Санди Шрик» и выгодно вложился в поставки продовольствия ресторанам центральных графств – стяжал самое широкое одобрение и был единогласно выбран после чистосердечного признания об истинной и сокровенной любви к пиву и трубке. Ибо – так сказал лорд Питер – «Никто не попеняет на неотёсанность, но все отвернутся от бездушия».
В тот вечер Мастерман (кубистический поэт) привёл с собой человека по имени Варден. Гость начинал как профессиональный атлет, но повредил сердце, вынужденно прервал недолгую и блистательную карьеру спортсмена и предложил своё красивое лицо и действительно прекрасное тело кинематографу. Варден приехал из Лос-Анджелеса в Лондон способствовать рекламе своего нового, полнометражного фильма «Марафон» и, к вящему облегчению клуба, оказался весьма приятным, безо всякого зазнайства собеседником: как правило, от Мастермановых гостей можно было ожидать чего угодно.
В коричневой комнате было немноголюдно – всего восемь человек, включая Вардена. Клуб насчитывал с полдюжины малых курительных, но эта была самая уютная и приятная - приглушённый свет, голубые портьеры, деревянные панели на стенах. Разговор затеялся совершенно случайно: Армстронг помянул забавное дневное происшествие на Темпл Стейшн; Бейс подхватил тему и рассказал о более чем странной истории случившейся лично с ним в густом ночном тумане на Юстон Роад.
Мастерман отметил, что лондонские уединённые парки кишат любопытными для литератора объектами и, чтобы не быть голословным, поведал о случайной встрече с плачущей дамой и дохлой обезьянкой. Джадсон откликнулся историей о мёртвой женщине на тротуаре: в боку торчит нож, рядом стоит неподвижный полисмен и на вопрос – не могу ли я чем-то помочь? – отвечает: «На вашем месте, сэр, я бы прошёл мимо. Она получила по заслугам». Воспоминание об этом инциденте никак не оставляло Джадсона. Петтифер поделился необычным случаем из собственной медицинской практики: однажды, совершенно незнакомый посетитель привёл его в Блумзбери, к женщине, страдающей от отравления стрихнином. Они остались в доме на всю ночь. Незнакомец оказался весьма сообразительным помощником, но когда жизнь пациентки была спасена, вышел из дома и не вернулся. Самое удивительное открылось после того, как Пеннифер спросил о нём: женщина, в крайнем удивлении, отрицала всякое знакомство со своим спасителем и всё это время принимала его за медицинского ассистента.
- Я вспоминаю – сказал Варден – странный случай в Нью-Йорке. До сих пор не понимаю, что это было: встреча с сумасшедшим, розыгрыш или я чудом спасся от смерти.
Пролог прозвучал привлекательно, и гостя попросили продолжать.
- Да, началось это давно – приступил к рассказу актёр – должно быть лет семь назад – Америка ещё не вступила в войну. Тогда мне было двадцать пять и я уже два с небольшим года работал в кинематографическом деле. И был такой Эрик П. Лодер, отлично известный в тогдашнем Нью-Йорке: он мог бы стать изумительным скульптором, но деньги его испортили – так говорили мне знающие люди. Лодер устраивал множество показов, на его персональные выставки ходила интеллигентная публика – думаю, он понаделал изрядно бронзовых штук. Вы слышали о нём, Мастерман?
- Никогда не видел его работ – ответил стихотворец – но вспоминаю некоторые фотографии в «Искусстве завтрашнего дня». Изобретательно, но, до некоторой степени, заплесневело. Он чересчур увлекался золотом и слоновой костью, я правильно помню? Дороговато, если только для показа.
- Очень похоже на него.
- Вспомнил! Он сделал лощёную и очень уродливую группу в реалистическом вкусе под названием Луцина, нагло утверждал, что она из чистого золота и держал у себя в передней.
- Да, это она! Попросту гадкая штука, вы говорите моими словами, но я не разглядел в ней никакого художественного смысла. Должно быть, вы называете это реализмом. Мне нравятся картины или статуи, от которых тепло на душе, а иначе к чему они? Но всё же, в Лодере было нечто манящее.
- Что же вас свело?
- Да, конечно. Он увидел меня в «Аполлон приходит в Нью-Йорк», возможно вы вспомните, старая маленькая картина. Моя первая главная роль. О том, как ожила статуя – старая история, вы её знаете, - и как Аполлон оказался в современном городе. Продюсер старина Рюбенсон. Так вот, вышел человек, который проворачивает все дела с законченным артистизмом. Во всей ленте нет ни атома непристойности, сделано с отличным вкусом от начала до конца, разве что в первой части герою нечем прикрыться кроме какого-то шарфа с классической статуи – вы понимаете, о чём я.
- Аполлон Бельведерский?
- Полагаю, так. И Лодер написал мне: я, дескать, скульптор, интересуюсь вами, хорошая модель и тому подобное. Нельзя ли нам встретиться в Нью-Йорке, если выпадет свободное время? Я навёл справки и решил, что может выйти неплохая реклама. Срок старого контракта истёк; я оказался на некоторое время не занят, отправился на восточное побережье и связался со скульптором. Лодер был очень любезен и предложил погостить у него несколько недель, пока не осмотрюсь.
- Он жил в пяти милях от города, в великолепном старом доме. Огромное жилище ломилось от картин, антиков и всего такого. Думаю, Лодеру было от тридцати пяти до сорока, лысый и смуглый человек, энергичный, очень подвижный, превосходный рассказчик: везде бывал, всё повидал, ничего не одобрял и мог часами рассказывать анекдоты обо всех знаменитостях - от папы римского до старого Финеаса Е. Грота из Чикаго. Но мне очень не нравились его похабные истории. Нет, господа, я не ханжа и не чураюсь всяческих разговоров после ужина, но Лодер рассказывал всё это и всматривался в тебя, будто о чём-то таком догадывался или подозревал. Я знаю, как это делают женщины, и видел, как мужчины смущают подобным же образом дам, но одному лишь Лодеру удавалось покоробить меня. Во всём остальном он оказался милейшим парнем, лучшим из моих знакомых с прекрасным домом и первоклассным столом.
- Лодер предпочитал всё самое лучшее. Лучшей из всех была и его любовница, Мария Морано. Я не могу поставить рядом с ней никого, и если бы Мария работала для экрана, вам удалось бы увидеть совершенный эталон женской красоты. Она была из породы крупных, медлительных женщин, грациозная, очень спокойная, безмятежная и улыбчивая. Мы не растим таких в Штатах. Мария приехала с Юга - работала танцовщицей в кабаре, как говорил Лодер. Хозяин дома очень гордился своей женщиной; казалось, что Мария всецело принадлежит ему. Он похвалялся ею – выставлял в студии, безо всего, в одном лишь фиговом листочке около одной из статуй – Лодер постоянно лепил с Марии фигуры – и принимался сравнивать копию и оригинал, дюйм за дюймом. Скульптору, в буквальном смысле слова, не нравились лишь полдюйма её совершенного тела – второй палец левой ступни Марии был короче соседнего, большого пальца. Ваятель корректировал этот изъян на всех статуях. Мария выслушивала речи о своей фигуре с доброй улыбкой – вы понимаете, что это ей льстило. Но думаю, что бедная девочка подчас тяготилась ролью экспоната. Несколько раз она перехватывала меня наедине и рассказывала о великом желании открыть собственный ресторанчик, с эстрадным шоу и кухней: множество поваров в белых фартуках вокруг блестящих электрических жаровен. «А потом я выйду замуж – говорила она - и нарожаю деток: четырёх сыновей и дочку». Мария выбрала детям имена, я выслушивал их снова и снова и находил всё это умилительным. Однажды Лодер застал нас за разговором: он вошёл в комнату с какой-то странной ухмылкой - думаю, подслушивал. Я не предполагал, что он придаст этому большое значение, но ошибся: должно быть Лодер вовсе не понимал женщин. Он и вообразить не мог, что девушка способна уйти от привычной с ним жизни, Лодер – в какой-то степени – относил Марию к своей собственности и уж никак не потерпел бы соперника. Она зацепила Лодера со всей его болтовнёй и уродливыми статуями и знала об этом.
- Мы прожили вместе месяц, за замечательным времяпровождением. Два раза с Лодером случался творческий припадок, и он на несколько дней запирался в студии, не желал никого видеть и всецело отдавался делу. Он думал закончить работу чем-то вроде шоу: собрать вечеринку для друзей и поклонников и показать им серебряное – думаю, так - произведение искусства: какую-то нимфу или богиню; Мария запиралась позировать вместе с ним. Но в остальное время Лодер гулял повсюду и никак никого не ограничивал.
- Я очень огорчился, когда всё это закончилось, но началась война; я решил записаться в армию, упаковал вещи и уехал. Больное сердце не позволяло мне служить в окопах, но я рассчитывал не мытьём так катаньем заполучить какую-нибудь военную работу.
- Я не предполагал, что Лодер так неохотно расстанется со мной. Он очень сожалел и повторял снова и снова, что мы вскоре встретимся. Но я нашёл работу в госпитале, уехал в Европу и не увиделся с Лодером до 1920 года.
- После войны он писал мне и приглашал в гости, но в 1919 году я был занят в двух больших картинах и не мог отлучиться. В 1920 году я вновь оказался в Нью-Йорке – продвигал ленту «Вспышка страсти» - и получил записку от Лодера: погостить и поработать натурщиком. Что-ж, он собрался делать мне рекламу за свой счёт. Я успел подписать контракт с Мистофилмс Лимитед: картина «Джейк из дебрей Мертвеца», фильм с карликами, понимаете ли, съёмки среди австралийских бушменов, но принял приглашение Лодера, отослал в Мистофилмс телеграмму, что буду в Сиднее на третью неделю апреля, собрался и поехал к старому приятелю.
- Лодер сердечно встретил меня. Я заметил, что со времени нашего расставания он заметно постарел и сделался ядовит. Он – как бы это объяснить – стал кусаться, причём больно и употреблял свои цинизмы с заранее и тщательно обдуманным намерением уязвить собеседника. Сначала я отнёс его нигилизм к особенностям артистической натуры, но вскоре убедился в собственной неправоте. Лодер был действительно несчастлив. Я понял это со всей отчётливостью, как только узнал причину. Мы ехали к нему домой, и я спросил о Марии.
- Она меня бросила – ответил он.
- Поразительно! Никогда бы не подумал, что она такое выкинет. Что случилось? Она ушла за мечтой и открыла собственный ресторан?
- О! Мария говорила вам про ресторан, не так ли? Вы редкий человек – женщины с вами откровенны. Но нет. Она одурачила саму себя и просто ушла.
- Я не знал, что ответить. Лодер был предельно уязвлён в своих чувствах и своём самомнении. Я пробормотал какие-то банальности и прибавил что это, должно быть и помимо всего прочего большая потеря для его работы. Лодер согласился.
- Я поинтересовался, когда это случилось, и успел ли он закончить статую нимфы.
- О. да! – сказал Лодер – Она закончена, я сделал и другую – очень своеобразную, совершенно в моём вкусе.
- Итак, мы добрались до дома, поужинали и Лодер рассказал, что через несколько дней после моего отъезда ненадолго отлучился в Европу. Нимфа стояла тут же, в столовой, в специальной стенной нише. Действительно прекрасная статуя, изумительное подобие Марии; вещь, совершенно отличная от большинства безвкусных Лодеровых изделий. Скульптор усадил меня напротив фигуры, и я не отрывал от неё глаз всё время застолья. Судя по всему, Лодер очень гордился своей работой; он переспрашивал меня о ней снова и снова. Казалось, что он болезненно повторяет одно и то же.
- Мы перешли в курительную. Лодер изменил обстановку; в глаза сразу же бросилось новое, большое, высотой в пару футов канапе у камина – некоторое подобие римской кушетки с подушками и высокой спинкой, дубовое, с серебряной инкрустацией. Лодер приделал к изголовью большую фигуру из серебра, своего рода опору - если вы следите за моим рассказом – для спины желающего присесть: образ совершенно нагой женщины, в натуральную величину, руки вытянуты вдоль дивана, лицо обращено вперёд. Хозяин обложил странную часть канапе несколькими большими подушками, и на женскую фигуру стало возможно опереться, но должен заметить, что сидеть на этом было всё же и неудобно и неприлично. Диван мог бы стать превосходным реквизитом спектакля о порочной жизни, но Лодер проводил на нём тихий домашний досуг у камелька: вызывающее зрелище. Казалось, хозяин весьма доволен своей кушеткой.
- Видите – сказал он – оригинальная вещь.
- Я пригляделся и узнал в женской фигуре Марию, хотя черты её лица были, если так можно выразиться, лишь обозначены. Должно быть, скульптор счёл, что предмет мебели не требует большего старания.
- Я смотрел на удивительное канапе и думал, что Лодер повредился рассудком. За две недели жизни в его доме ощущение дискомфорта лишь усилилось. С каждым днём Лодер становился всё противнее. Время от времени он звал меня в студию – я позировал, Лодер сидел напротив и рассказывал самые похабные истории в своей обычной, грязной манере: пытливо вперяясь в меня глазами. Поверьте, он хорошо меня лепил, но легче было бы жить среди бушменов.
- А вот теперь о странном.
Слушатели заинтересованно приподнялись в креслах.
- Это случилось вечером, накануне моего отъезда в Нью-Йорк – начал Варден. – Я сидел…
Кто-то вошёл в коричневую комнату. Бейс встретил его предупреждающим жестом. Гость тихо опустился в большое кресло, и, с перевеликими осторожностями, чтобы не смутить рассказчика смешал себе виски.
- Я сидел в курительной – продолжил Варден – и ждал Лодера. Дом был пуст. Хозяин отпустил всю прислугу на какое то зрелище или на лекцию или что-то вроде того, отобрал работы для намеченной европейской выставки и отъехал на встречу со своим агентом. Я, ненароком, успел задремать и очнулся уже в сумеречном полумраке. Возле меня стоял незнакомый молодой человек.
- Незнакомец не был похож на взломщика и ещё меньше – на привидение. Он, можно сказать, выглядел весьма заурядно – одет в серый английский костюм, через руку переброшено коричневое пальто, в другой руке трость и мягкая шляпа. Гладкая причёска, бесцветные волосы, глуповатое лицо с длинным носом, монокль. Я знал, что входная дверь заперта и уставился на гостя, не понимая, что сказать. Но тут заговорил незнакомец: хриплым, запинающимся, чудным голосом:
- Мистер Варден?
- Вы меня знаете, у вас преимущество – ответил я.
- Извините за вторжение, я понимаю, что это против всех правил, но, знаете ли, вам лучше со всей поспешностью уйти из этого места.
- Что такое, чорт возьми?
- Не сочтите за наглость, но вы должны знать: Лодер никогда не простит; боюсь, что он готовится превратить вас в вешалку для шляп, торшер или что-то вроде этого.
- Господи! – Скажу вам честно, у меня помутилось в голове. Тихий, спокойный голос, превосходные манеры и такие слова! Я вспомнил о чрезвычайной силе сумасшедших, потянулся было к звонку, но с ужасом вспомнил, что мы одни в доме.
Тогда я принял храбрый вид и спросил:
- Как вы сюда вошли?
- Увы, при помощи отмычки – ответил незнакомец. В его устах это прозвучало совершенно обыденно, как будто бы он извинялся, что не прихватил с собою визитную карточку. – Я не был уверен, что успею до возвращения Лодера, но точно знаю: вам надо немедленно покинуть дом.
- Послушайте – сказал я – Кто вы и что такое несёте? Почему вы говорите, что Лодер не простит меня? За что?
- За – ответил незнакомец, – Марию Морано; и вам придётся простить мне вторжение в ваши личные дела.
- Господи, да она-то здесь каким боком? – закричал я. – Зачем вы её приплели? Она ушла, когда я был на войне. Как это меня касается?
- О! – ответил странный молодой человек, - Простите меня. Возможно, я чересчур положился на мнение Лодера. Очень глупо с моей стороны, но я и предположить не мог, что он ошибается. Лодер вообразил, что в прошлый приезд вы стали любовником Марии.
- Любовником Марии? Нелепость! Она ушла за своим мужчиной, кто бы он ни был. Лодер прекрасно знает, что не со мной!
- Мария не вышла из этого дома – сказал молодой человек. – И я вовсе не исключаю, что если вы не выйдете отсюда сейчас, то задержитесь здесь навсегда.
Я разъярился.
- Господи помилуй, о чём это вы?
Незнакомец отвернулся и сбросил голубые подушки с подножия серебряного канапе.
- Вы когда-нибудь всматривались в эти пальцы?
- Да нет – ответил я, изумляясь всё более. – Зачем?
- Случалось ли Лодеру лепить Марию с коротким пальцем левой ступни?
Что-ж, я посмотрел на фигуру и понял, что он прав – второй палец на левой ноге был короче соседних.
- Да, это так – согласился я – но почему бы и нет?
- Действительно. Почему бы и нет – сказал незнакомец. – Неужели вам не удивительно: из всех фигур работы Лодера лишь у этой одной палец на ноге такой же, как и у живой Марии?
Он поднял трость.
- Смотрите!
Я не ожидал в нём такой силы. Головка трости с тяжёлым стуком опустилась на серебряную статую. Удар пробил в серебре рваную дыру у локтевого сгиба. Незнакомец выкрутил и оторвал руку от статуи. Конечность оказалась полой и, клянусь вам, внутри была длинная и сухая человеческая кость!
Варден замолчал и от души глотнул виски.
- И что дальше? – голоса слушателей пресеклись в волнении.
- Да, - продолжил Варден, - не постыжусь сообщить, что вылетел из дома как кролик при звуке шагов охотника. Снаружи стоял автомобиль, водитель распахнул мне дверцу. Я рухнул на сиденье, но сообразил что это, должно быть ловушка; выскочил из машины и добежал до остановки трамвая. На следующий день я нашёл на станции свои вещи, готовые к отправке в Ванкувер.
- Когда я пришёл в себя, то вообразил удивление Лодера, но скорее выпил бы яду, чем возвратился в его дьявольский дом. На следующее утро, я уехал в Ванкувер и никогда более не встречался ни со скульптором, ни с незнакомцем. У меня нет и тени соображения кто этот замечательный человек и что с ним сталось, но слышал, что Лодер мёртв – какой-то несчастный случай.
Наступила пауза.
....


дизайн офиса
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment