Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

Category:

О стихотворном диалоге Пушкина и митрополита Филарета.

Марк Альтшуллер,

"Диптих Пушкина и псевдопалинодия митрополита Филарета". Из книги: Марк Альтшуллер. "Между двух царей." С-Пб, 2003.

ДИПТИХ ПУШКИНА И ПСЕВДОПАЛИНОДИЯ МИТРОПОЛИТА ФИЛАРЕТА
 
В 1830 г. произошел обмен стихотворениями между Пушкиным и митрополитом Филаретом. Эпизод хорошо известен и пушкинистам, и теологам. Однако некоторые проблемы этого поэтического диалога остаются непроясненными, и новое обращение к теме «Пушкин и Филарет» представляется заслуживающим внимания.
 
Обстоятельства, при которых возник этот диалог, давно описаны и сводятся к следующему.
 
В 1828 год Пушкин написал стихотворение «Дар напрасный, дар случайный...». Год этот был трудным для поэта. Анна Ахматова писала: «1828 г. — особенный год в жизни Пушкина. <...> И грешный и покаянный». Он начался стихами «Друзьям» («Нет, я не льстец...»), в которых поэту приходилось объяснять свое отношение к царю и оправдывать перемену своей политической позиции. Дело о стихах «Андрей Шенье» кончилась установлением секретного полицейского надзора. И тут же возникло новое дело о «Гавриилиаде», которое могло очень плохо кончиться для автора.
 
В личной жизни все тоже было неудачно. Отказом закончилось сватовство к А. А. Олениной, измучил и опустошил душу бурный и короткий роман с А. Ф. Закревской.
 
Тогда-то, 26 мая 1828 года, в день рождения, поэт написал известное стихотворение, которое позволю себе привести целиком, поскольку нам придется в дальнейшем обращаться к этим строчкам.
 
Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?
Кто меня враждебной властью
Из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал?..
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.
 
В стихотворении нашли отражение события последних двух лет, вызвавшие пессимистические настроения, сомнения, свойственные всякой мыслящей личности в ту или иную пору жизни.
 
В стихах «Дар напрасный...» выражено сомнение в существовании Бога. Жизнь не есть Божественный дар человеку, а случайное, может быть, бессмысленное явление бытия. Вторая строфа проникнута агностицизмом. На вопрос, Кто создал душу и ум человека, почему человек смертен (на казнь осужден), — у поэта нет ответа. Отсюда следует отказ от телеологического подхода к миру, от идеи Божественного предназначения человека.
 
Подобные мотивы скепсиса и пессимизма не чужды поэзии Пушкина. Так, стихам «Дар напрасный...» непосредственно предшествует стихотворение «Воспоминание» (19 мая 1828), где звучат мотивы бесцельности, бесполезности, бессмысленности бытия человеческого:
 
... с отвращением читая жизнь мою, Я трепещу и проклинаю ...
 
В стихотворении «Демон» (1823) подвергаются сомнению все ценности человеческой жизни: любовь, природа, творчество, красота.
 
Стихи «Дар напрасный...» были опубликованы только в 1830 г. в очень популярном альманахе Дельвига «Северные цветы». На них обратил внимание московский митрополит Филарет. Он получил их от большой поклонницы и друга Пушкина Елизаветы Хитрово, которая была почитательницей Филарета. Как писал П. А. Вяземский: «... пылает к одному христианскою, а к другому языческою любовью».
 
Для Филарета, естественно, было неприемлемо нехристианское, мрачное, скептическое содержание стихов Пушкина. Сам митрополит был не чужд поэтической деятельности (хотя стихи занимают среди его трудов ничтожно малое место), и он решил возразить Пушкину, переписав его стихи в ортодоксальном духе. Пушкин узнал о стихах Филарета и, очевидно, познакомился с ними сразу же, во всяком случае вскоре после того, как они были написаны. Об этом свидетельствует его письмо к Е. Хитрово от, видимо, начала января 1830 г., где упоминаются стихи Филарета: «Deversd'unchretien, d'unevequeRusseenresponseadescoupletssceptiques! c'estvraimentunebonnefortune». («Стихи христианина, русского епископа, в ответ на скептические куплеты! Да ведь это в самом деле находка»). По вполне справедливому предположению В. Непомнящего, несколько ироничный, намеренно легкомысленный характер этого пушкинского замечания объясняется тем, что Пушкин не знал еще текста Филарета и думал, что иерарх собирается в собственных стихах поучать его, что и как нужно писать". Познакомившись в ближайшие дни со стихами Филарета, Пушкин, как увидим, отнесся к ним очень серьезно, сочувственно и внимательно.
 
Филарет своих стихов, естественно, не напечатал. Митрополит Московский, отличавшийся суровым благочестием, не хотел вступать в публичную полемику со стихами, напечатанными в сугубо светском издании, каким были «Северные цветы». Хотя биограф Филарета И. Н. Корсунский дважды отмечает, что стихи Филарета были напечатаны тогда же, когда были написаны, по всей вероятности, это утверждение не соответствует действительности и психологически мало вероятно. Вместе с тем стихотворный ответ Филарета распространялся в многочисленных списках и был достаточно широко известен.
 
Пушкин ответил Филарету сразу же, в январе 1830 года. Но прежде чем перейти к анализу стихов Пушкина, следует выяснить, на какой текст митрополита отвечал поэт. Впервые стихи Филарета появились в печати уже после смерти Пушкина. В искаженном виде они были напечатаны в 1840 г. в статье-памфлете С. Бурачка «Видение в царстве духов». Это была запоздалая реминисценция популярных в XVIIIвеке «Разговоров в царстве мертвых». У Бурачка стихи были вложены в уста Гёте. Великий немецкий поэт читал их в назидание Пушкину, который по легкомыслию своему написал «в минуту заблуждения» «Дар напрасный, дар случайный...». Стихи Филарета были употреблены Бурачком для назидания Пушкину, которого, с его точки зрения, не по заслугам высоко ценит русское общество. Бурачок, видимо, обладал испорченным списком стихов Филарета и использовал его в своей статье.
 
Позднее, в 1848, стихотворение Филарета было напечатано в анонимной статье о русской литературе без указания имени автора в журнале А. О. Ишимовой «Звездочка». Выглядели стихи следующим образом:
 
Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога мне дана,
Но без воли Бога тайной
И на казнь осуждена.
Сам я своенравной властью
Зло из темных бездн воззвал,
Душу сам наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал.
Вспомнись мне, забытый мною,
Просияй сквозь мрачных дум,
И созиждется Тобою
Сердце чисто, правый ум.
 
В таком виде, с некоторыми разночтениями обращение митрополита приводится во всех комментариях к ответу Пушкина Филарету: к стихам «В часы забав иль праздной скуки...», и к письму Пушкина к Хитрово. Между тем аутентичность этого текста тоже достаточно сомнительна.
 
В 1868 г. вышла из печати книга Н. В. Сушкова «Записки о жизни и времени Святителя Филарета, митрополита Московского», в которой автор сообщает слова Филарета о сочинении им ответа Пушкину: «Это было импровизировано после похвал, какие я слышал стихам молодого поэта, помнится, от Ел. Мих. Хитровой (дочери светлейшего Кутузова Смоленского...)». После долгих и настоятельных просьб Н. В. Сушков «получил наконец это стихотворение, благодаря, впрочем, одному из множества неверных с него списков: прослушав искаженные строфы, автор <т. е. Филарет. — М. А.> вспомнил свою давнюю «импровизацию»". Вот текст этого авторизованного, по словам Сушкова, списка, который имел название:
 
Пушкин
От мечтания перешедший к размышлению
 
Не напрасно, не случайно
Жизнь судьбою мне дана,
Не без правды ею тайно
На печаль осуждена.
Сам я своенравной властью
Зло из темных бездн воззвал,
Сам наполнил душу страстью,
Ум сомненьем взволновал.
Вспомнись мне забвенный мною!
Просияй сквозь сумрак дум —
И созиждется тобою
Сердце чисто, светлый ум.
 
Во второй строке этого текста вместо Бога упоминается судьба, что создает прямую перекличку со стихами Пушкина. Просияй сквозь сумрак дум звучит явно лучше, чем нарушающее грамматику Просияй сквозь мрачных дум. Строчная буква: тобою в предпоследней строке — несомненная опечатка, т. к. по смыслу стихотворения речь идет о Боге. Наиболее существенно для нашей темы — наличие в этом тексте пространного заглавия, о чем подробнее речь пойдет в дальнейшем.
 
Стихотворение Филарета и до, и после выхода книги Сушкова часто перепечатывалось. Однако очень мало вероятно, что Филарет когда-либо сам напечатал свою «импровизацию» в каком-либо светском издании или разрешил такую публикацию. У нас нет никаких оснований не доверять Сушкову, и с большой долей вероятности мы можем считать этот текст аутентичным. Тем более что один из списков, оказавшихся в нашем распоряжении, подтверждает такое предположение. Этот список был любезно предоставлен нам для ознакомления нью-йоркским коллекционером и собирателем К. А. Гинзбургом.
 
Текст написан выработанным почерком образованного человека, но не писарским. Бумага не имеет водяных знаков. В верхнем правом углу находится вдавленный оттиск вензеля Николая I. Сличение списка К. А. Гинзбурга с письмами митрополита Филарета показало, что список не является автографом (не совпадают написания заглавных букв, отсутствует характерный для Филарета длинный хвост в букве «у»).
 
Текст списка почти совпадает с авторизованным текстом в книге Сушкова. Разночтения невелики: отсутствует название, четвертая строка читается: на тоску обречена, в шестой строке вместо «... из темных бездн», читается «...из тайных бездн». Кстати, Тобою здесь написано с заглавной буквы. В одном месте текст исправлен. Седьмая строка была начата: «Душу сам наполнил...». Затем было исправлено как в авторизованном тексте: «Сам наполнил душу...». Для этого слово душа было зачеркнуто, а «с» исправлено на заглавное. Стихотворение подписано: М<итрополит> Ф<иларет>.
 
Поскольку текст написан на бумаге из кабинета царя, можно предположить, что он был сделан по памяти кем-то в самых верхних кругах государственной бюрократии. Возможно даже, и по просьбе царя, который получал все стихи Пушкина и мог заинтересоваться стихотворной перепискою поэта с иерархом. Сказанное позволяет предположить, что список составлялся в то самое время, когда произошла эта переписка, т. е. в 1830. Позднее стихи утрачивали актуальность.
 
Вместе с тем близость списка Гинзбурга к тексту самого Филарета, воспроизведенному Сушковым, позволяет утверждать, что именно сушковский текст является наиболее близким к оригиналу и что Пушкин отвечал не на стихи, которые приводятся во всех комментариях, а на тот текст, который позже был напечатан Сушковым, или на очень близкий к нему.
 
Стихотворение Филарета является палинодией (лат. palinodia), точнее, псевдопалинодией, т. к. Филарет пишет как бы от имени Пушкина. Жанр палинодии существовал в античной поэзии. Палинодия представляет собою стихотворный текст, в котором автор отрекается от того, что было сказано им в другом стихотворении. Так, по античному преданию, поэт Стесихор написал оскорбительные стихи о Елене Прекрасной. Братья Елены Кастор и Поллукс ослепили поэта. Он написал палинодию, хвалебные стихи, и Диоскуры вернули ему зрение. У Горация есть стихотворение «Палинодия» (Оды, кн. 1, 16), где поэт раскаивается в не дошедших до нас стихах, в которых поносил какую-то женщину:
 
Сама придумай казнь надлежащую
Моим, злословья полным ямбам...
 
В другом стихотворении «К Канидии» (Эподы, 17) Гораций вспоминает историю Стесихора:
 
Ведь даже за Елену оскорбленные
Кастор с Поллуксом поддались мольбам певца
И вновь его глазам вернули зрение.
 
Овидий написал «Науку любви» (Arsamatoria) и соответственно «Лекарство от любви» (Remediaamoris). В русской литературе имеется стихотворение под названием «Палинодия». Автор его Вячеслав Иванов. В стихотворении под этим названием Иванов отрекается от своей любви к античности и от эллинистических мотивов в своем творчестве и обращается к христианству:
 
И твой гиметский мед ужель меня пресытил?
Из рощи миртовой кто твой кумир похитил?
Иль в вещем ужасе я сам его разбил?
Ужели я тебя, Эллада, разлюбил?...
И я бежал, и ем в предгорьях Фиваиды
Молчанья дикий мед и жесткие акриды.
 
По определению, палинодию сочиняет сам автор, опровергающий свой текст. Поэтому Вячеслав Иванов однажды назвал «мелодической палинодией» стихотворение Пушкина «В часы забав и праздной скуки...», в котором поэт, под влиянием стихов Филарета, отказывался от безнадежного пессимизма стихов «Дар напрасный, дар случайный...». Во французской культуре слово палинодия, вероятно, более употребительно, и стихи Филарета недавно были названы «поучительной палинодией» в популярной с детективным сюжетом книге о рукописях Пушкина, изданной в Париже.
 
В русской поэзии стихотворение Вячеслава Иванова, кажется, является едва ли не единственным примером палинодии. Впрочем, в качестве курьеза можно привести еще один пример палинодии, точнее, псевдопалинодии, написанной, как и стихи Филарета, тоже от имени Пушкина. В одном рукописном сборнике, относящемся ко второй половине 1820-х гг., может быть, к началу 1830-х (он датирован 1826 годом), находится следующее беспомощное стихотворение, интересное, однако, как одно из свидетельств читательского восприятия Пушкина в 1820-е гг. Вот его текст:
 
Раскаяние
 
Я не поэт, возьмите лиру!
Сорвите розовой с моей главы венок!
Я не поэт, дерзнул коль славить миру
Не добродетель, но порок.
Я омрачил достойное искусство
Поносной песнию своей
И негодующее чувство
Теперь кипит в душе моей!
Я омрачил свою певицу <возможно, цевницу, — М. А.>
И ознакомив с нею лесть,
Забыл богини гордой честь,
Унизив истинну певицу!
О музы! я не ваш, почто свою вы месть
Доселе ниспослали
И недостойного певца
Почто доселе не лишали
Лаврового венца
Которым вы его неправо украшали. О музы! я не ваш! с пороком соединяюсь
Не уважая правды честь,
Не сохранив ее, поклонником быв лести,
Я должен рушить с вами связь,
Я не поэт, мою разбейте лиру,
Сорвите розовой с моей главы венок!
Я не поэт, дерзнул коль славить миру
Не добродетель, но порок.
Пушкин
 
Стихотворение то ли написано весьма неумело, то ли сильно испорчено переписчиками (убогие рифмы, поломанный размер и пр.). Составители плохо понимали и сильно искажали и другие переписываемые ими и хорошо известные стихотворения сборника. По-видимому, автор «Раскаяния» имеет в виду эротические и так называемые вольнолюбивые стихи Пушкина, а также приписывавшиеся Пушкину многочисленные другие стихотворные тексты. Они широко расходились по России в первой половине 1820-х гг.
 
Во всяком случае эти незамысловатые стихи представляют собой настоящий пример палинодии (или псевдопалинодии): «Пушкин» резко порицает свои стихи, отрекается от своего предшествующего творчества, раскаивается. Правда, автор этих неуклюжих стихов, как известный мольеровский герой, вряд ли понимал, к какому изысканному жанру он обращается.
 
Вернемся, однако, к стихотворению Филарета. Оно тоже написано как бы от имени автора. Поэтому стихи Филарета правильнее было бы тоже назвать псевдопалинодией. Подчеркивая, что оно написано от имени Пушкина, автор дает ему длинный заголовок: Пушкин, от мечтания перешедший к размышлению. По замыслу Филарета, автором стихов будто бы является сам Пушкин, опровергающий свои собственные стихи и пишущий новые, те, которые, по мысли иерарха, поэт должен бы был написать. Как и полагается для палинодии, стихи пишет сам (здесь: якобы сам) автор и последовательно опровергает собственные мысли. Переписчики, плохо разбиравшиеся в жанровой природе текста, естественно, опускали заголовок, как это было, например, в списке Гинзбурга, близком аутентичному тексту.
 
Сам Филарет, по словам Сушкова, так характеризовал свои стихи: «Не возражение, а переиначенное стихотворение Пушкина, пародия». То, что стихи Филарета не возражение, — справедливо, но слово пародия не соответствует характеру стихов. Пародией его можно назвать только в том смысле, что пародируется жанр палинодии. Может быть, собеседник митрополита недослышал, неправильно понял или не знал слова, которое произнес Филарет: не пародия, а палинодия. Слово было достаточно редким. Оно не зафиксировано ни в словарях древнерусского языка, ни в «Словаре Академии Российской по азбучному порядку», ни в «Словаре языка Пушкина»".
 
Размышляющий Пушкин у Филарета отказывается от сомнений в существовании Высшей силы, которую Филарет, следуя тексту Пушкина в первой строфе, называет не Богом, как в последующих списках, а как у Пушкина — судьбою. Далее во второй строфе раскаявшийся Пушкин на самого себя возлагает ответственность загрех сомнения: сам я... А третья строфа возвращает поэта к Богу: ... созиждется Тобою... (напомню, что в списке Гинзбурга местоимение написано с большой буквы).
 
Можно не сомневаться, что Пушкин получил список стихов Филарета не позднее первых чисел января 1830 г. Цензурное разрешение на альманах «Северные цветы на 1830 год» датировано 20 декабря 1829, а известный ответ Пушкина помечен уже 19 января 1830 г. Позволю себе напомнить читателям этот текст:
 
В часы забав и праздной скуки,
Бывало, лире я моей
Вверял изнеженные звуки
Безумства, лени и страстей.
Но и тогда струны лукавой
Невольно звон я прерывал,
Когда твой голос величавый
Меня внезапно поражал.
Я лил потоки слез нежданных,
И ранам совести моей
Твоих речей благоуханных
Отраден чистый был елей.
И ныне с высоты духовной
Мне руку простираешь ты,
И силой кроткой и любовной
Смиряешь бурные мечты.
Твоим огнем душа палима
Отвергла мрак земных сует,
И внемлет арфе Серафима
В священном ужасе поэт.
 
Первым по времени комментарием к этим стихам является хорошо известное замечание Вяземского в письме к А. И. Тургеневу от 25 апреля 1830: «Ты удивишься на странице 94 («Литературной газеты», № 12, 1830. — М. А.) стихам Пушкина к Филарету: он был задран стихами Его Преосвященства, который пародировал или лучше сказать палинодировал <курсив мой, — М. А.> стихи Пушкина о жизни, которое нашел он у общей их приятельницы Элизы Хитровой...».
 
Вяземский очень точно определил жанр выступления Филарета: опровержение самого себя. И это снова подтверждает наше предположение, что Пушкин и Вяземский имели в своем распоряжении текст с заглавием, воспроизведенным Сушковым. Вяземский, будучи человеком очень хорошо образованным, сразу почувствовал жанровую особенность, некоторую необычность для русской культуры стихотворения Филарета и употребил французский глагол палинодировать (palinodier). В то же время он увидел парадоксальность этого жанрового употребления: палинодия была сочинена псевдоавтором. Поэтому стихи можно было назвать и пародированием палинодии, поскольку Филарет отрекается не от своей концепции бытия, а делает это как бы от имени Пушкина, отрекающегося от самого себя. Таким образом, стихотворение Филарета можно назвать псевдопалинодией.
 
Стихи Пушкина к Филарету казались исследователям странными. Они ожидали от поэта не похвал митрополиту, а раздражения, недовольства. Так, Н. В. Измайлов писал: «Несправедливое осуждение по существу и примитивно-пародическая форма стихов митрополита должны были раздражить Пушкина, очень чувствительного к личным, выходящим за пределы литературной критики нападениям. <...> ответ Пушкина <...> не мог не казаться странным: так мало стансы Пушкина соответствовали и тому лицу, к какому были обращены, и настроению поэта, если рассматривать последнее в плане биографических его отношений с митрополитом». Комментарий Измайлова почти полностью повторил Л. Б. Модзалевский в издании писем Пушкина. С тех же позиций подошел к стихам и В. В. Вересаев в книге «Спутники Пушкина» (1937). Он объяснил появление стихов двуличностью поэта, правда, называя эту двуличность несовпадением художественного и биографического планов.
 
Вяземский своим рассказом о реакции Пушкина на стихи митрополита спровоцировал у исследователей ожидание ссоры Пушкина с Филаретом. Слово задран в его письме обычно трактуется как задет, раздражен и пр. Между тем в словаре языка Пушкина это слово объяснено как сильно затрагивать, задевать за живое, т. е. без какой-либо дополнительной отрицательной коннотации. На неадекватное понимание исследователями слова задран обратил внимание Д. Д. Благой в 1967 г.
 
Пушкин был скорее заинтригован, заинтересован, взволнован стихами митрополита. Да и отношение Пушкина к Филарету вовсе не было таким отрицательным, как об этом говорят биографы и комментаторы. Все тщательно подобранные Вересаевым факты не имеют столь тенденциозного характера, который Вересаев пытается им приписать, и, во всяком случае, произошли после описываемых нами событий.
 
Впервые Пушкин увидел Филарета еще в Лицее, куда тот приезжал на переводной экзамен в 1815 г. (это был не знаменитый публичный экзамен, где Пушкин читал стихи в присутствии Державина, а состоявшийся несколькими днями ранее, 4 января, экзамен «по Закону Божьему, логике, географии, истории, немецкому языку, нравственности») и на выпускной экзамен по Закону Божьему в 1817 г. Впрочем, на торжественном экзамене 8 января 1815 г. Филарет, кажется, тоже присутствовал. Об этом сообщает А. Д. Иллический в письме к П. Н. Фуссу от 25 февраля 1815 г.
 
Филарет в эти годы был ректором Петербургской духовной академии, и современный исследователь называет его «выдающимся ректором». Видимо, голос величавый знаменитого митрополита, славившегося своим красноречием, впервые услышал Пушкин именно в лицейские годы. И позднее он высоко ценил ораторский дар Филарета, назвал одну из его речей прекрасною (V, 329). Особенно он ценил приветственную речь Филарета, обращенную к Николаю Iв 1830 г.: «истинно красноречивая» в своей «умилительной простоте» (XII, 12).
 
Очевидно, Пушкину, как и Вяземскому, была ясна жанровая природа палинодии Филарета. Пушкин нисколько не обиделся. Скорее, он был польщен поэтическим отзывом знаменитого церковного иерарха и проявил к его стихам самый благожелательный интерес.
 
Сама попытка Филарета изобразить в стихах другого Пушкина оказалась не чуждой поэтическому самосознанию поэта. Еще в 1827 г. («Поэт») Пушкин говорил о двойственном, противоречивом, двуипостасном состоянии души поэта. Она может вкушать хладный сон, что вполне корреспондирует со стихами «Дар напрасный...»: сердце пусто, празден ум. Но поэт перерождается, когда божественный глагол //До слуха чуткого коснется.
 
Проводником божественного глагола и явились для Пушкина стихи Филарета. Стихотворение «В часы забав...» построено на оппозиции я и ты, где я — это поэт, ты, как было ясно для посвященных, — Филарет. Атрибуты носителя Божественной истины: голос величавый, чистый елей речей благоуханных, духовная высота, сила кроткая и любовная. Под влиянием этих атрибутов происходит перерождение поэта, как в стихотворении «Поэт», но там этот процесс был внезапным: но лишь божественный глагол... В стихах к Филарету все происходит медленнее. Сначала, в 1-й строфе, атрибуты поэта: изнеженные звуки, безумство, лень, страсти. Во второй: лукавая струна. В третьей строфе на смену им приходят потоки слез, раны совести. В четвертой строфе буйные мечты смиряются. В пятой — душа отвергает мрак земных сует.
 
И в конце пятой строфы происходит важная метаморфоза. Легкомысленный лирический герой (я начала стихотворения) преврашается в поэта. Логично бы было ожидать, что место ты займет тоже названный в третьем лице адресат стихотворения — Филарет. Однако поэт внемлет не Филарету или митрополиту, а Серафиму. Почему он появился в печатном тексте, понятно: стихи Филарета не были напечатаны, церковный иерарх, очевидно, не желал упоминания своего имени в светской печати, в «Литературной газете». Первоначальный автограф стихотворения «В часы забав...» не сохранился. Однако, наряду с печатным текстом, существует и апокрифический. В 1881 г. в журнале «Русский архив» были напечатаны «Заметки на новое издание сочинений Пушкина» харьковчанина Г. С. Чирикова. Он предлагал иное прочтение последней строфы стихотворения, «так как прежде было скрываемо имя того лица, к коему были написаны эти стансы». Своим информатором Чириков называет М. Д. Деларю. Деларю (1811—1868), лицеист пятого выпуска, поэт и переводчик, был хорошо знаком с Пушкиным. Они тесно общались как раз в начале 1830-х гг. Деларю сообщил Пушкину о перлюстрации письма поэта к жене. Он же помог Пушкину ознакомиться с секретными пугачевскими материалами. Поэтому к сведениям, им сообщаемым, следует отнестись со всей серьезностью и доверием. Согласно Деларю, последняя строфа стихотворения звучала следующим образом:
 
Твоим огнем душа согрета
Отвергла мрак земных сует,
И внемлет арфе Филарета
В священном ужасе поэт.
 
Церковные писатели с готовностью приняли это сообщение и стали, цитируя вариант Деларю, с уверенностью говорить, что в черновиках Пушкина находится текст, в котором прямо названо имя Филарета. Ничего подобного в бумагах Пушкина нет. Но тот вариант строфы, который запомнил Деларю, вполне возможно, существовал в каких-то ранних записях или в замыслах, не зафиксированных на бумаге.
 
Недавно В. Непомнящий в упомянутом уже открытом письме попытался вновь полностью дезавуировать текст Деларю. Он считает слишком бедными, невыразительными, не соответствующими содержанию рифмы этого четверостишия, немыслимую для Пушкина какофонию: арфе Фыларета, несоответствующими замыслу поэтические образы этого четверостишия: арфа, ужас — и пр. Все это в общем справедливо, если забыть самое главное: перед нами, в лучшем случае, черновик, ранний вариант стихотворения, а в черновиках Пушкина встречается и не такое. Во-вторых, этот ранний, устный вариант передан нам по памяти, а в такой передаче могли произойти любые искажения, хотя основной смысл строфы — связь со стихами Филарета, которые и вызвали пушкинский текст — сохранился в упоминании имени иерарха.
 
Поэтому, на наш взгляд, представляется достаточно обоснованным включение этой строфы в будущее (если мы когда-нибудь доживем до выхода соответствующих томов) «Полное собрание сочинений Пушкина», может быть, для пущей осторожности, в раздел dubia, в качестве раннего варианта. Нельзя согласиться с формулировкой Полного собрания сочинений: «Текст последней строфы, сообщенный Г. С. Чирикову, по его словам, М. Д. Деларю, нужно признать сознательно подделанным» (III, 1203). При этом, конечно, не следует забывать, что издатели Полного собрания были вынуждены принять не текстологическое, а политическое решение.
 
В варианте Деларю, как это справедливо отметил Непомнящий, некоторое недоумение вызывает, однако, слово ужас в последней строке: почему силе кроткой и любовной митрополита Филарета нужно внимать с ужасом? Другое дело Серафим. Неудивительно, что его появление вызывает ужас. Чтобы превратить «влачащегося в пустыне, томимого духовной жаждой» поэта во вдохновенного Богом пророка, Серафим «вырвал грешный язык», «сердце трепетное вынул» («Пророк», 1826).
 
Это явное противоречие было устранено в окончательной известной нам редакции. Автор отказался от слишком субъективного, биографического смысла стихотворения, снял имя Филарета, переведя стихи в более глубокий философский план. Так в окончательной редакции появился Серафим. Стихотворение оказалось включенным в один ряд с «Пророком». Стихи «В часы забав...» заканчиваются тем, с чего начинается «Пророк»: лирическому герою является Серафим и затем происходит превращение автора в пророка.
 
Так оба стихотворения: «Дар напрасный...» и «В часы забав...» — входят в систему стихов Пушкина о природе поэтического творчества, о назначении поэта. Они образуют своеобразный диптих, построенный на противопоставлении различных отношений поэта к Богу и миру. Между этими стихотворениями органически помещается псевдопалинодия митрополита Филарета.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments