Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

Два сюжета.

Две версии, два сюжета одной известной истории: перевод байроновского "Дона Жуана". Повесть о благородном тюремщике или история утончённой пытки.

Сюжет первый. Лев Левицкий, "Исповедь цирюльника" (приватный дневник, опубликован в 2001 году, запись 1963 года).

Глеб Семенов рассказал мне историю перевода байроновского «Дон Жуана». В конце войны арестовали Татьяну Гнедич. Следователь, ведший ее дело, заметил, что она безостановочно что-то бормочет. Он спросил ее об этом. Она сказала, что мысленно переводит Байрона. Он изумился и не поверил. Как это можно переводить, когда под руками нет книги и бумаги? Она рассказала, что английский текст знает наизусть, а русский старается запомнить. Тогда следователь, скорее для того чтобы проверить ее, чем помочь ей, попросил Гнедич на обороте листов допроса записать перевод. Она написала, а следователь отдал это перепечатать. И послал перевод, ничего не сообщая о находящемся в тюрьме авторе, специалистам. Специалисты, в частности Александр Александрович Смирнов, тот самый, что читал лекции и нам, дали блестящий отзыв о нем. Тогда следователь, проникнувшийся сочувствием к дару подследственной, дал ей бумагу и словарь. Она в камере переводила Байрона. К концу следствия у нее была готова треть романа. После вынесения приговора следователь спросил Гнедич, чем он может быть ей полезен. Она попросила, чтобы до отправки в лагерь ей позволили сидеть в одиночной камере. Следователь выполнил эту просьбу. Она работала. Неутомимо. Только надзиратель ей мешал. Когда он видел, что она начинает шагать по камере, что-то обдумывая, он подымал крик: «Ты для чего сюда посажена? Чтобы разгуливать по камере или работать? Так работай!» Через полгода она кончила перевод. Следователь поставил печать и написал, что рукопись является личной собственностью заключенной и, куда бы она ни попала, она имеет право хранить ее возле себя. В 1954 году Гнедич вышла из лагеря и привезла в Ленинград готовый перевод.
Когда ее однофамилец (а может быть, и прямой предок) перевел «Илиаду», Пушкин посвятил ему стихи и назвал его работу подвигом. Что же сказать о Татьяне Гнедич? Это ли не подвиг? Любопытная деталь, рисующая характер этой замечательной женщины. После выхода из лагеря она за неимением площади в Ленинграде жила в Сиверской. Бедствовала. Перебивалась с хлеба на воду. И вдруг напечатали ее перевод. И появились у нее деньги. Что она делает? Покупает игрушки для сиверских ребят, с которыми успела подружиться.
Вот она, настоящая русская интеллигенция. Не чета бесчисленным пошлякам, выступающим от ее имени.

Сюжет второй. Георгий Бен, "Неуживчивая муза Татьяны Григорьевны Гнедич" (Антология новейшей русской поэзии "У Голубой лагуны", том 2А 

...я впервые узнал и то, где, когда и как Татьяна Григорьевна перевела "Дон Жуана".
        Сейчас история этого перевода хорошо известна в российском литературном мире. Она была описана даже в советской прессе /Т.Сатыр, Один листок перевода. - "Вечерний Ленинград", 1964, №12 и "Известия", 1964, №25/. Однако советская пресса приложила все усилия, чтобы суровый рассказ о высоком творческом подвиге превратился в сусальную святочную сказку. Выражаясь словами Байрона,

"Десятки, сотни, тысячи писак!
Вы ложью увлекаетесь опасною,
Вам платит власть, чтоб вы писали так!" /VIII,35/

        Как сказал Ходжа Насреддин, "истина не тускнеет при повторении"; поэтому мы расскажем эту историю снова, постаравшись обойтись без советских журналистских прикрас.
        Во время войны Татьяна Григорьевна Гнедич работала в штабе партизанского движения - переводчицей на связи с союзниками. Не успела еще окончиться война, как Татьяна Григорьевна была арестована "за связь с иностранцами" /та самая связь по радио, да еще по указанию военного командования/. Пока шло предварительное следствие, Татьяна Григорьевна сидела в одиночной камере. Чтобы скрасить время, она декламировала наизусть стихи - чаще всего своих любимых поэтов: Пушкина и Байрона. И здесь ей пришла в голову мысль: а если попробовать начать переводить байроновского "Дон Жуана"? Еще на воле она готовилась к этому, читала и перечитывала "Дон Жуана" - и уже знала наизусть или почти наизусть несколько песен. И вот теперь здесь, в одиночной камере, Татьяна Григорьевна, не имея ни бумаги, ни книг, ни словарей, начала переводить "Дон Жуана" по памяти.
        Это кажется совершенно невероятным. В обычных условиях переводчик, предпринимающий такой труд, запасается словарями, справочниками, энциклопедиями, книгами об авторе и о его эпохе. Он исписывает горы бумаги, отбрасывает десятки и сотни вариантов, прежде чем приходит к какому-то приемлемому тексту. Татьяна Григорьевна вынуждена была всю эту титаническую работу производить в уме. И вот, когда она перевела так уже две песни и принялась за третью, ей неожиданно повезло: она сумела утаить от следователя один-единственный лист бумаги. На этом листе, более чем бисерным почерком, она ухитрилась записать целых две песни байроновской поэмы - около двух тысяч строк. Листок этот сохранился: его можно читать только через лупу.
Естественно, шила в мешке - то есть, листа бумаги в тюремной камере - не утаишь. Однако случилось невероятное: когда следователь с помощью лупы прочел переведенные строки, он не только не разорвал лист, но добился того, что Татьяне Григорьевне было разрешено получить бумагу и английский текст "Дон Жуана" - и продолжать работу в тюрьме.
        Вот как описан этот эпизод в советской газете:
        "В ответ на вопрос следователя, куда девался этот лист, Гнедич протянула ему свою запись. Он внимательно прочел ее и воскликнул: "Это же великолепно!"
        - Мне посчастливилось, - говорит, вспоминая об этом, Татьяна Григорьевна, - что я встретила человека, который всегда оставался верен заветам славного чекиста Дзержинского."

        Я не располагаю доказательствами, а Татьяны Григорьевны уже нет в живых, так что я могу только просить поверить мне на слово: ничего подобного Татьяна Григорьевна никогда не говорила, а к Дзержинскому она испытывала чувства отнюдь не восторженные. Мало того: она была совершенно возмущена этой беспардонной статьей. На самом деле, по словам Татьяны Григорьевны, следователь ни разу ни словом, ни намеком не выразил никакого восторженного отношения к тому, что он прочел /да и посмел бы он, в сталинское-то время, восхититься творчеством врага народа! сам бы рисковал оказаться в такой же камере/. Но следователь действительно добился для Гнедич разрешения продолжать работу над переводом. Впрочем, гуляющая по печатным страницам, в том числе и по страницам эмигрантской печати, легенда о благородном чекисте - это тоже журналистская выдумка. Как рассказывала сама Татьяна Григорьевна, ларчик кагебистского великодушия открывался очень просто. Снабдив свою подследственную бумагой и байроновским текстом, следователь по-доброму, по-спокойному добился от нее того, чего его коллеги добивались от своих "клиентов" выбиванием зубов и проламыванием ребер: Татьяна Григорьевна подписала на себя требуемые показания /как подписывали тысячи людей, которым не давали за это ни бумаги, ни книг/ и в обмен получила спасительную возможность работать, творить - и, может статься, благодаря этому остаться мыслящим человеком, не сойти с ума в одиночке.
...



автошкола
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments