Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

История в сочельник.

Повесть о гусаре Васильеве, девице Джулии, некотором злодее, благородном Сорокине и стекольщиках с острова Мурано.

1.

В 1815 году гусар Васильев уволившись из армии по ранению, вернулся в родовую подмосковную деревеньку недалеко от села Всехсвятского, и жил там, скрашивая досуг перебранками с управляющим и чтением книг о подвигах ратных удальцов. Однажды офеня продал ему книжку о немецком сабельном искуснике – тот умел рассекать на лету шёлковый платок, расчленять камышовые стебли – сверху вниз, на две в точности равные половины, и, главное, рубить стекло: он ставил на стол стакан, штоф, графин, бутыль или рюмку и с одного замаха разрубал их поперёк или наискось, да так, что срез выходил ровный, верхняя часть сосуда отлетала далеко в сторону, а нижняя оставалась на столе, не шелохнувшись.

Васильев, восхитившись, принялся за упражнения. Сначала дело совсем не выходило; затем стало получаться, но всё портила скверная казённая сабля. Гусар выбранил управляющего; управляющий выбранил крестьян; крестьяне, боясь управляющего и любя барина, принесли изрядный оброк (тем более что год выдался урожайным) и Васильев купил настоящую саблю литой стали.

- Карахорасан! – сказал ему продавец белого оружия.

С карахорасаном дело пошло на лад. Со временем, Васильев научился в точности повторять подвиги из книжки. Он разрубал штофы и графины, стаканы и даже рюмки поперёк или наискось; срез выходил ровный, верхняя часть отлетала далеко в сторону, а нижняя оставалась на столе, не шелохнувшись.

Знакомый учитель из Всехвятского так и сказал Васильеву:

- Вы делаете саблей конические сечения! – и научил гусара словам «эллипс», «парабола» и «гипербола»; теперь Васильев, прицелившись, заранее объявлял, какой кривой второго порядка станет сечение штофа или графина саблей.

Окрестные люди всякого звания с удовольствием сходились смотреть на забавы Васильева и слава гусара – рубщика стекла - докатилась до самой Москвы, до Земляного вала; говорят, даже и до Хохловой Слободы.

И вдруг судьба его получила неожиданное направление.

 

2.

Австрийский мастер Фенстер Шайбе исполнял заказы по починке и замене стёкол, мозаик и витражей в московских домах и дворцах, пострадавших от пожара. Услышав толки об удивительном Васильеве, Шайбе, не теряя времени, поехал посмотреть на рубку стекла саблей – увидел всё, наблюдал с восторгом, а когда забава закончилась, сказал:

- Изумительно, великолепно, невероятно – я могу так говорить, потому что всю жизнь занимаюсь стеклом. Но сомневаюсь, что сабля ваша одолеет работы Пяти Семейств.

- Пяти Семейств? – удивились собравшиеся – Объяснитесь.

Гость объяснил, что в венецианской лагуне есть остров Мурано и тамошние жители испокон веку делают стеклянные вещи – льют, выдувают, гранят, закаливают, полируют, выдумывают составы; и есть среди них Пять Семейств – пять старейших стеклодувных династий, кто знают тайный состав небьющегося стекла. Сосуд из такого материала можно бить и колоть, кидать оземь и топтать коваными сапогами – но на стекле не останется и царапины.

- Но почему такие бутылки и графины не продаются? Отчего их не возят к нам? – с естественным интересом спросил местный трактирщик.

- Потому что жители Мурано не хотят себе разорения – объяснил Шайбе. – Что станет с их делом, если стекло по всему миру станет прочнее железа? Кто будет заказывать всё новые и новые вещи взамен разбитых? Нет, давно уже было уговорено держать этот состав в тайне и владеют ей только Пять Семейств. Секрет переходит от отца к сыну, от старшего в роду к наследнику дела; есть, правда, в домах Пяти фамилий некоторые вещи из такого стекла – вот я и подумал: справится ли с ними наш гусар?

- Справится, справится – правда, Васильев? – зашумело патриотическое собрание. – Во славу русского оружия!

- Да, во славу! – возгласил бравый рубака, но тут же сник. – Однако, господа, я небогат. И денег у меня хватит разве что до Одессы, а как добраться до Венеции? И чем там жить? Да и кто примет меня на острове? И как мне разговаривать с муранскими мастерами?

Верно, впрочем, говорят: «Сказано – сделано». Магические слова «Во славу русского оружия» воодушевили патриотов, гордых недавними тогда событиями 1812 года. Окрестные помещики – и даже жители Всехсвятского – устроили подписку; написали в столицу самому Павлу Ивановичу Пезаровиусу и тот объявил сбор средств в «Русском Инвалиде». Словом, собрали достаточно и, через немного времени, Васильев оказался уже в Одессе, затем – в Венеции и, наконец, на острове Мурано. Сосед Васильева, помещик Сорокин, отправил с гусаром племянника – тоже Сорокина; юноша как раз окончил Таганрогскую гимназию, выучил там итальянский, немецкий и новогреческий языки, приехал к родственнику искать в Москве места, но неожиданно поехал в Мурано на дядюшкином содержании и во славу русского оружия. Фенстер Шайбе обещал уведомить муранцев письмом и обещание своё исполнил.

3.

Местные мастера-стекольщики встретили Васильева и Сорокина очень хорошо. Депутация стеклодувов поспешила к ним в гостиницу с приветствиями и угощением; состязание назначили через три дня и всё это время гостеприимные хозяева всячески развлекали Васильева и Сорокина красотами Венеции, граппой, кьянти, катаниями на лодках и исполнением струнной музыки.

Через условленный срок всё население Мурано и, кажется, половина жителей Венеции собралась на деревянном помосте-причале с видом на маяк и Арсенал; посередине причала установили прочный деревянный стол, пространство для рубки огородили канатом. Судья – полковник имперской армии – подал сигнал и вперёд вышли первые соперники Васильева – старейшее из Пяти Семейств, фамилия Оджетто: впереди выступал старший, Джованни Оджетто, держа на подносе графин очень простой работы из молочно-белого стекла; одесную и чуть позади от отца, шёл старший его сын, Джузеппе Оджетто; ошуюю – дочь Джулия; позади – младший, Чезаре. Старый Оджетто поставил графин на стол, учтиво поклонился Васильеву и отошёл на пару шагов; Васильев ответил глубоким поклоном и подошёл на пару шагов; имперский полковник махнул платком; Васильев свистнул шашкой и с необыкновенной лёгкостью расчленил графин – вышел, кажется, эллипс; верхушка графина улетела в море, а низ остался на столе, не шелохнувшись.

Тут старый Джованни рухнул на причал и с криком «Инфамья, инфамья!» - то есть: «Позор, бесчестье!» - немедленно испустил дух; Джузеппе подбежал к телу отца и, убедившись в непоправимом, кинулся в море; за ним в адриатические волны бросилась и Джулия, но зацепилась юбками за сваю и повисла в воздухе, неприлично суча над лагуной худыми ножками. А Чезаре застыл на месте, словно поражённый громом и молнией.

4.

Васильев опрометью кинулся в гостиницу, собрал вещи и, вместе с Сорокиным, поспешил прочь с острова. Безобидная забава отчего то обернулась смертью сразу двух почтенных и безвинных людей и ни Васильев, ни Сорокин не имели желания долее оставаться в Мурано. Они поспешили вернуться в Венецию, затем в Одессу, а затем – домой; и после возвращения гусар Васильев сделался затворником. Он не принимал никого кроме, пожалуй, Сорокина; отпустил бороду, начал курить табак, совершенно забросил саблю, молился на иконы и сидел взаперти, один, целыми днями. Соседи и друзья сочувствовали ему и не беспокоили.

Однажды ночью, когда Васильев молился перед образами, в дверях без стука появилась женщина в дорожной накидке.

- Джулия? Я ждал тебя – ничуть не удивился Васильев. Он снял со стены карахорасан, протянул эфесом к Джулии, встал на колени, склонил перед девой голову и Джулия – с одного удара – перерубила Васильеву шею, а затем, не выпуская из рук окровавленной сабли, сдалась властям в лице насмерть перепуганного будочника.

5.

Дело о смертоубийстве Джулией гусара Васильева вёл стряпчий по уголовным делам Беневоленский с самой деятельной помощью молодого Сорокина – тот сразу же стал свидетелем, затем и переводчиком при допросах Джулии; полиция даже исхлопотала ему жалованье на время следствия и суда. Расследовать, собственно, было нечего – во-первых, Джулия не была ни Послом, ни Министром, ни Дипломатическим Агентом, а значит, подлежала действию Уголовных Законов на том же основании, как и Российские подданные. Уголовные же законы говорили: Убийце, который сам собою явится в Суд с повинною вместо наказания кнутом полагается публичное наказание плетьми и затем каторжные работы. Но Беневоленский и Сорокин – они теснейшим образом сошлись за этим делом и стали близкими друзьями – что-то тянули; Джулию всё допрашивали и допрашивали; Беневоленский исхлопотал Сорокину командировку в Одессу; писались какие-то письма в Венецию, русскому посланнику – одним словом, в ясном уголовном деле развелась такая волокита, что понадобился окрик из самого Петербурга для скорейшего его окончания. А кончилось всё так: Джулию приговорили к плетям и каторге, но она загадочным образом отравилась и умерла в камере; Беневоленский получил выговор; гусара Васильева предали земле; а Сорокин пропал из Москвы, оставив дядюшке письмо туманного смысла со словами: «Нет, не жажда справедливости гонит меня, но любопытство. А более сказать я ничего не могу – прощайте».

6.

Через сорок с лишним лет, начинающий журналист, писавший статьи обличительного толка под псевдонимом «Резеда» обратился к истории Васильева, Джулии, Сорокина и муранских стекольщиков с намерением сделать злободневный материал. План статьи вырисовывался такой: старое правосудие (Беневоленский) сгубило пылкую Джулию, мстившую за отца; благородный Сорокин, полюбивший Джулию, бежал из дому от тоски и горя; продажная полиция старого образца допустила яд в камеру, негласный суд, преступная волокита и т.д. Кошмара не случилось, когда бы в то время был суд присяжных и т.п. Вместе с историей Васильева, найденной в архивах «Русского Инвалида», материал выходил одновременно занимательный, бичующий язвы общества, и побуждающий к реформам – чего большего желать журналисту? Резеда, впрочем, был человеком неглупым и решил прежде узнать – жив ли ещё Беневоленский и не потянет ли в суд за диффамацию?

Беневоленский оказался жив и жил в нажитых – уж не знаем как – каменных палатах, в Москве, в отставке, в высоких чинах. Встреча началась во взаимном омерзении: бывший стряпчий терпеть не мог журналистов свеженародившейся генерации, а Резеда был сторонник прогресса и реформ. Беневоленский, стоя, выслушал изложенный Резедой план статьи и вопрос – будет ли иск о диффамации? – затем вдруг от души расхохотался, усадил гостя за стол, налил хересу, предложил сигару и сказал:

- Вот что, молодой человек. Я расскажу вам истинный конец этой истории, а вы печатайте что хотите, как хотите и исков никаких не будет. Это вам некоторое испытание на честность – вы ведь призываете теперь к честному слову, к, так сказать, гласности – не так ли?

- Начнём со второго вашего тезиса – о влюблённом Сорокине. Вы имеете представление о внешности этой девицы?

Резеда признался, что нет; Беневоленский подлил ему хересу, извинился, вышел и вскоре вернулся с какими-то бумагами, длинным пыльным свёртком и маленьким узелком.

- Вот, для начала. Рисунок Джулии; делал штатный полицейский художник.

- Даааа… - протянул журналист.

- Именно. Страшна, как смертный грех. Тем более что – тут Беневоленский как-то странно улыбнулся – Сорокин-то был мужеложцем. Вы уж поверьте.

Резеда буквально остолбенел.

- Теперь третий ваш тезис – о преступном небрежении полиции, то есть о яде. Мы, конечно, были во многом грешны, но и люциферами бездушными не были. Знаете, она ведь трижды на себя руки накладывала. А мы понимали, каково ей будет на этапе. Словом – лекарь дал ей настойку опия от бессонницы и трижды повторил, какая доза безвредна, а какая – смертельна, а потом… потом мы оставили её наедине с пузырьком и собственной совестью. Поэтому я сам-то в каторгу и не пошёл, а отделался выговором.

- Четвёртое; да и первый отчасти тезис. Преступная волокита. Гласность. На нас давили – дело получило громкую огласку – заставили поспешить и не дали наказать зачинщика преступления, он же – сообщник убийства Васильева, он же – убийца ещё двоих.

7.

- Что вы такое говорите? – беспомощно пролепетал Резеда.

- А то и говорю. У нас с Сорокиным были только косвенные улики, и совсем не осталось времени провести следствие по всей форме. Но по порядку.

Из длинного пыльного свёртка появилась сабля старого образца; в узелке обнаружилась дорожная фляга матового, молочно-белого стекла. Беневоленский установил флягу на стол.

- Вот сабля Васильева. Вы, конечно, не он – умелец - но всё же молоды и сильны. Рубите.

Резеда, сначала робко, а затем со всего маху, с азартом попытался расколоть стекло. Тщетно. Лезвие со звоном отлетало от сосуда, словно он был сделан из лучшей, шеффилдской стали.

- Дорожная фляга Джулии, изъята при обыске – пояснил Беневоленский. – На ней, извольте убедиться, клеймо Пяти Семейств. Вот каково оно - это тайное стекло.

- Но Васильев…

- Именно. Разрубил с величайшей лёгкостью.

- Мы тогда были очень молоды, едва ли ни дети, и, когда в руки попали эти вещественные доказательства – фляга и сабля – не удержались. Начали рубить. И никак. Отсюда и началось недоумение.

- Затем, выписка из журнала пограничной стражи Одесского порта. Вот Джулия Оджетто, въехала… числа… года и рядом: Чезаре Оджетто, путешественник по торговым делам, направляется в Москву. Затем, письмо от нашего посланника в Венеции: «…выданы паспорта Джулии и Чезаре Оджетто…»

- Младший брат?

- Младший брат. Они расстались в Липецке. Чезаре сказался больным, слёг, чуть ли ни умирал; девица поехала дальше одна, но вот что удивительно – на следующий день после её отъезда, братец внезапно выздоровел, собрался и помчался обратно, домой. Сорокин всё доподлинно разузнал, для этого и ездил.

- А потом?

- А потом пришла бумага из Петербурга – дело кончать, волокита, неудовольствие и всякое прочее. Суд, приговор, девица умерла, дело закрыто, дальнейшее следствие неуместно. Всё решено, конец.

8.

- Но это ведь не конец?

- Разумеется. Сорокин пришёл ко мне поздним вечером. «Милый друг – сказал он – я места себе не найду, пока не проверю то, о чём мы с тобою, кажется, узнали. Дай мне денег, я поеду». Что ж, для близкого друга… Да и мне было не менее любопытно, вот только служба не отпускала. Я дал Сорокину всё, что успел накопить – немного, но до Венеции хватило.

- И вы знаете, что он делал в Венеции?

- Милостивый государь – с некоторым раздражением сказал Беневоленский – это же очевидно. Мы были друзья; естественно, что он писал мне письма – вот.

Он помахал бумагами.

- В руки не дам – письма, частью… ээээ… приватного характера, но вот: «…я воспользовался твоими советами и инструментами…» – я дал ему отмычки, откровенно говоря, и научил пользоваться – общаясь с преступным миром, знаете ли, невольно кое о чём узнаёшь – «… и, проникнув к нашему, Чезаре взял его – опять же, по твоему совету, милый наставник – неожиданностью. Он спал; я приставил пистолет, ударил его по щекам и сразу же спросил: «Ты подменил графин?». И злодей тотчас признался».

- Чезаре?

- Чезаре. Всё просто. Он подменил графин на похожий, но из простого стекла, зная, что у отца слабое сердце и что старик позора не снесёт; тогда семейное дело переходило к старшему сыну, но тот был криворукий тупица и Чезаре, несомненно, встал бы де-факто во главу хозяйства. Он не учёл одного – немедленного самоубийства Джованни. Дело перешло к Джулии; уродливая девица в одночасье стала завидной невестой. В дом пошли женихи, наследство старого Оджетто уплывало из под носа. Тогда Чезаре подговорил Джулию на вендетту, сам возглавил карательную экспедицию, но обманно слёг в Липецке, пустив сестру на гибель. Всё это он рассказал Сорокину и тут же допустил последнюю в жизни ошибку.

- Я думал – сказал Чезаре с глумливой усмешкой – что гусар сам зарубит её. Но вышло по-иному; что ж, не думаю, что она выживет в Сибири? Русский закон передал мне наследство – отличный у вас закон!

- После этих слов Сорокин вспылил, пристрелил подлеца и выбросил тело из окна, в венецианскую лагуну.

- И ушёл в гарибальдийцы? – отчего-то спросил Резеда.

- Мой юный друг – раскатисто засмеялся старый судейский  – романы приятны, но вредны; а вот чтение исторических хроник и приятно, и полезно. Учтите это впредь. В то время гарибальдийцев и быть не могло; были карбонарии, да гетеристы. Но при чём здесь это? Сорокин попросту вернулся в Россию, страдая, как перед тем Васильев – он стал убийцею, любопытство окончилось скверно. И то сказать – удалая рубка бутылок погубила шесть человек!

- Шесть? Пять!

- Шесть. Вернувшись, Сорокин твердил одно - искупить страшный грех, и ещё один грех… ну, ладно. Я исхлопотал ему работу брата милосердия в Полицейской больнице и, через несколько лет, его зарезал там один уголовный. Полоснул заточенной монетой. Сорокин дал ему слишком горькое лекарство.

- Вот вам вся история. Теперь пишите что хотите и как хотите – я промолчу, вот только никаких бумаг и свидетельств не дам. Я уже стар, и история эта старая – не хочу беспокойств. Напишете в газету? И как – по вашему прежнему плану или по правде?

- Никак – внезапно ответил Резеда. – Никак не напишу.

9.

Со временем, молодой журналист с нелепым псевдонимом «Резеда» стал знаменитым литератором; история эта, впрочем, здесь неуместна, но позднейшая его известность спасла дневники и бумаги молодого Резеды от уничтожения (но не от забвения). Запись беседы с Беневоленским осталась в архивах, где я, копаясь совсем по другому делу, нашёл её, дополнил материалами из «Русского Инвалида», полицейских отчётов, старых газет и предлагаю теперь досужим читателям.

 



Межкомнатные двери от производителя объявление. Межкомнатные деревянные двери от производителя.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 38 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →