Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

...когда кофе варился, насыпалъ туда какого-то бѣлаго порошку...


(продолжение "Исповеди Шервуда").

Съ дивизіоннымъ командиромъ, генераломъ Трощинскимъ, тоже самое, и его увѣрилъ, что за собой ничего не чувствую; наконецъ, прибылъ въ корпусный штабъ. Корпусный командиръ, графъ Виттъ, мнѣ объявилъ, что за мной пріѣхалъ фельдъегерь, и что, вѣроятно, я замѣшанъ въ какомъ нибудь дѣлѣ. Я графа также увѣрилъ, что никакого дѣла не знаю, и 7-го числа іюля изъ Елисаветграда отправился съ фельдъегерскаго корпуса поручикомъ Ланге. Меня привезли прямо въ Грузино 12-го іюля, гдѣ я ночевалъ на буерѣ, на рѣкѣ Волховѣ (долженъ сознаться, что мнѣ очень непріятно было, что меня привезли къ графу Аракчееву, помимо котораго я писалъ къ государю императору, и боялся, что не увижу его величества). На другой день, 13-го числа, я былъ позванъ къ графу Алексѣю Андреевичу Аракчееву, онъ меня встрѣтилъ на крыльцѣ своего дома, и когда я его привѣтствовалъ обычнымъ «здравія желаю, ваше сіягельство», графъ, осмотрѣвъ меня съ ногъ до головы, подозвалъ къ себѣ, взялъ меня подъ лѣвую руку и повелъ чрезъ залу, прямо въ противоположную сторону, въ садъ, и пошелъ со мной по средней дорогѣ, приказавъ мальчику отойти дальше. Я внутренно приготовился къ всякаго рода вопросамъ и далъ себѣ слово ничего не говорить, а употребить всѣ силы видѣться съ государемъ императоромъ.

Графъ. Скажи ты мнѣ, братецъ, кто ты такой?

Я. Унтеръ-офицеръ 3-го Украинскаго уланскаго полка, ваше сіятельство.

Графъ (съ нетерпѣніемъ). Я это, братецъ, знаю лучше тебя; скажи ты мнѣ, какой ты націи?

Я. Англичанинъ, ваше сіятельство.

Графъ. Есть у тебя отецъ и мать, и гдѣ они находятся?

Я. Есть, ваше сіятельство, живутъ въ Москвѣ.

Графъ. Есть у тебя братья и сестры?

Я. Три брата и одна сестра.

Графъ. Чѣмъ они занимаются?

Я. Механикой, ваше сіятельство.

Графъ. Гдѣ ты родился?

Я. Въ Кентѣ, близъ Лондона.

Графъ. Какихъ лѣтъ ты пріѣхалъ въ Россію?

Я. Двухъ лѣтъ, ваше сіятельство, вмѣстѣ съ родителями, въ 1800 году отецъ мой былъ выписанъ въ Россію блаженной памяти покойнымъ императоромъ Павломъ Петровичемъ, какъ механикъ, и первый основалъ суконныя фабрики въ Россіи съ машинами.

Графъ. Знаешь ты языки, кромѣ русскаго?

Я. Знаю французскій, нѣмецкій и англійскій.

Графъ. О! ты, братецъ, ученѣе меня, ну, да ты англичанинъ, а у насъ въ русской службѣ дѣлается такъ: когда унтеръ-офицеръ хочетъ писать государю императору, онъ долженъ прійти и передать нисьмо своему взводному командиру, взводный командиръ передалъ бы эскадронному, эскадронный—полковому, тотъ—бригадному, бригадный—дивизіонному, дивизіонный—корпусному, корпусный— мнѣ, а я бы и представилъ государю императору.

Я. Ваше сіятельство, смѣю ли я вамъ сдѣлать вопросъ?

Графъ. Говори, братецъ.

Я. Если я не хотѣлъ, чтобы ни взводный командиръ, ни полковой, ни корпусный, ни даже ваше сіятельство объ этомъ не знали, какъ бы вы, ваше сіятельство, приказали мнѣ въ такомъ случаѣ йоступить?

Графъ остановился, долго смотрѣлъ на меня, выпустивъ мнѣ руку, и сказалъ:

— Ну, братецъ, въ такомъ случаѣ ты очень умно поступилъ,  но ты, братецъ, знаешь, что я все-таки твой начальникъ, ты, вѣрно, знаешь, какъ я преданъ государю, а потому скажи мнѣ, въ чемъ дѣло, и что хочешь государю сообщить.

Я. Я очень хорошо знаю, ваше сіятельство, что вы мой начальникъ, увѣренъ въ преданности вашей государю императору, но смѣю васъ увѣрить, какъ честный человѣкъ, что это дѣло не касается ни до вашего сіятельства, ни до военнаго поселенія, рѣшительно ни до чего, кромѣ собственно государя императора, а потому, ваше сіятельство, за что хотите лишить меня счастія лично объяснить дѣло государю императору.

Графъ. Ну, въ такомъ случаѣ я тебя и спрашивать не буду, поѣзжай себѣ съ Богомъ.

Графъ меня такъ этимъ поразилъ, что я ему сказалъ:

— Ваше сіятельство! Почему мнѣ вамъ и не сказать: дѣло въ заговорѣ противъ императора.

И послѣ короткаго объясненія я 13-го числа вечеромъ съ тѣмъ же фельдъегеремъ отправился и 14-го прибылъ въ Петербургъ, на Литейную, къ генералъ-лейтенанту Клейнмихелю, которому былъ представленъ. Мнѣ отвели въ его домѣ комнату вверху. Немного погодя вбѣжалъ маленькій мальчикъ, Огаревъ (что нынѣ генералъ-адъютантъ): «Васъ маменька и тетенька приказали спросить, не нужно ли вамъ книги, можетъ быть, будетъ вамъ скучно тутъ однимъ?». Я благодарилъ и просилъ, чтобы прислали. Послѣ трехъ дней гостепріимства сестеръ графа Клейнмихеля, я отправился 17-го числа въ пять часовъ пополудни вмѣстѣ съ графомъ Клейнмихелемъ во дворецъ на Каменный островъ къ государю императору; мы ждали въ комнатѣ предъ самымъ кабинетомъ его величества, пока государь откушаетъ; не болѣе какъ черезъ десять минутъ императоръ, проходя мимо насъ, взглянулъ на меня, позвалъ за собою въ кабинетъ и заперъ двери; Клейнмихель остался въ первой комнатѣ. Первое, что государь меня спросилъ, того ли Шервуда я сынъ, котораго государь императоръ знаетъ, и который былъ на Александровской фабрикѣ. Я отвѣчалъ—того самаго.

Государь. Ты мнѣ писалъ; что ты хочешь мнѣ сказать?

— Ваше величество! Полагаю, что противъ спокойствія Россіи и вашего величества существуетъ заговоръ.

Государь. Почему ты это полагаешь?

Я объяснилъ государю императору подробно все, что мною выше изложено. Государь, немного подумавши, сказалъ:

— Да, твои предположенія могутъ быть справедливы. Скажи ты мнѣ, кто эта дама, съ которой ты встрѣтился на дорогѣ?

Я отвѣчалъ государю:

— Я всегда шелъ прямой дорогой, исполнялъ долгъ присяги и готовъ жизнью жертвовать, чтобы открыть зло, въ чемъ надѣюсь легко успѣть, но умоляю ваше величество не спрашивать меня имя этой дамы, я далъ ей клятву не говорить и никогда, государь, не скажу.

Государь на меня смотрѣлъ довольно долго, не сказавъ ни слова, потомъ говоритъ:

— Чего же эти... хотятъ? Развѣ имъ такъ худо?

Я отвѣчалъ государю, что отъ жиру собаки бѣсятся.

Государь меня спросилъ: Какъ ты полагаешь, великъ этотъ заговоръ?

Я отвѣчалъ: Ваше величество, по духу и разговорамъ офицеровъ вообще, а въ особенности 2-й арміи, полагаю, что заговоръ долженъ быть распространенъ довольно сильно.

Государь. Какъ ты полагаешь заговоръ открыть?

Я отвѣчалъ: Ваше величество, если позволите мнѣ, я изложу на бумагѣ, какъ думаю приступить къ этому дѣлу, и представлю вашему величеству, тѣмъ болѣе, что уже имѣю начало и знаю, что Вадковскій рѣшительно принадлежитъ къ заговору.

Государь меня спросилъ, какъ я полагаю, есть ли тутъ въ заговорѣ кто нибудь изъ лицъ поважнѣе.

Я отвѣчалъ, что я болѣе ничего не знаю, кромѣ того, что уже имѣлъ счастіе передать государю, но по собственному моему взгляду нѣкоторыя учрежденія и постановленія въ государствѣ мнѣ очень не нравятся, и не можетъ быть, чтобы государственные люди
дѣлали безъ намѣренія столь грубыя ошибки.

Государь меня спросилъ очень скоро (и какъ будто удивленный тѣмъ, что я сказалъ): что же именно такое?

Я отвѣчалъ: Въ военномъ поселеніи людямъ даютъ въ руки ружья, а ѣсть не даютъ, что имъ, ваше величество, остается дѣлать?

Государь. Я тебя не понимаю: какъ ѣсть не даютъ?

Я объяснилъ государю, что коренные жители или хозяева обязаны кормить свое семейство, постояльцевъ, дѣйствующихъ резервистовъ и кантонистовъ, и что они такъ заняты постройками и перевозкой лѣса изъ черкасскихъ лѣсовъ, что не имѣютъ трехъ дней въ лѣто на свои полевыя работы, и что были примѣры, что люди умирали съ голоду. Конечно, ни вашему величеству, ни графу Алексѣю Андреевичу объ этомъ ничего не извѣстно, но при нынѣшнихъ обстоятельствахъ можетъ быть такое положеніе военныхъ поселянъ очень опаснымъ.

Государь меня слушалъ съ большимъ вниманіемъ. Я продолжалъ говорить, что министръ финансовъ издалъ гильдейское постановленіе, которымъ запрещается мѣщанамъ и крестьянамъ изъ уѣзда въ уѣздъ возить продавать хлѣбъ и всякаго рода произведенія свои чѣмъ сковали внутреннюю въ государствѣ торговлю. Такихъ ошибокъ, ваше величество, государственные люди безъ цѣли дѣлать не могли.

Государь императоръ положилъ руку свою правую на голову и, нѣсколько подумавши, сказалъ мнѣ: Какъ ты думаешь, для открытія заговора не лучше ли будетъ, если я прикажу произвесть тебя въ офицеры?

Я отвѣчалъ государю, что ни въ какомъ случаѣ этого теперь дѣлать не надо, можетъ мнѣ дѣло испортить, а когда Богу угодно будетъ мнѣ успѣть открыть зло, тогда его величество можетъ меня произвесть во что ему будетъ угодно.

На это государь, какъ ни былъ сначала серьезенъ во все время разговора, тутъ улыбнулся и сказалъ: я надѣюсь тебя видѣть.......1).
Государь протянулъ мнѣ руку, которую я поцѣловалъ, сказавъ:

— Ваше императорское величество! я положительно еще ничего не знаю, но, государь, если оно такъ, какъ предполагаю, надо взять мѣры, и скорыя; если же оно не такъ, я, государь, исполнилъ только долгъ присяги и честнаго человѣка; прикажите, ваше величество, всѣ мѣры употребить къ открытію заговора, а я съ своей стороны надѣюсь въ этомъ успѣть.

Государь императоръ меня спросилъ на чистомъ англійскомъ нарѣчіи, говорю ли я поанглійски. На что я отвѣчалъ его величеству, что говорю.

— Ну, теперь,—сказалъ государь, — Шервудъ, поѣзжай, напиши мнѣ скорѣе, какъ думаешь приступить къ дѣлу, и жди отъ меня приказанія.

Я поклонился государю, поцѣловалъ его величеству руку, которую государю угодно было мнѣ подать, и вышелъ изъ кабинета.

Генералъ-лейтенантъ Клейнмихель отвезъ меня обратно къ себѣ въ домъ на Литейную.

Между тѣмъ, когда письмо мое было уже отослано изъ Одессы къ лейбъ-медику Вилліе, со мной произошелъ случай, о которомъ я долженъ упомянуть, и которымъ воспользовался впослѣдствіи. Революція въ Греціи началась, не знаю почему, но, видно, правительству нашему нужно было разсмотрѣть бумаги графа Якова Булгари. Въ самое это время поручикъ ея величества кирасирскаго полка Сивинисъ, назвавшись флигель-адъютантомъ, пріѣхалъ въ Москву и отъ имени императора взялъ деньги и вещи обманомъ у богатаго грека Зосима. Сивиниса въ Гатчинѣ взяли, и между его бумагами нашли промеморію графа Булгари, въ которой онъ напоминалъ Сивинису, чтобы по прибытіи въ Одессу не забылъ какія-то самыя пустыя комиссіи; эта записка дала поводъ правительству отправить бывшаго посланникомъ въ Турціи, Дашкова, къ графу Булгари, для какой цѣли не знаю; Дашковъ, прибывъ въ Харьковъ, освидѣтельствовалъ бумаги графа Булгари, спросилъ, гдѣ его комиссіонеръ грекъ Киріаковъ, вѣроятно, предполагая отъ него узнать, что было ему нужно. Въ самое это время грекъ Киріаковъ находился въ Одессѣ, гдѣ и я былъ; Киріаковъ просилъ меня довезти его до города Миргорода, Херсонской губерніи, куда я отправлялся.

1) Точки поставлень; въ подлинникѣ.

Я взялъ его съ собою и заѣзжалъ въ г. Вознесенскъ; не доѣзжая до Миргорода не болѣе полуверсты, уже вечеромъ нашли огромныя тучи, громъ сильно гремѣлъ, и ударилъ такой проливной дождь, что на насъ нитки сухой не осталось; эту полверсту мы ѣхали въ совершенной темнотѣ почти два часа. Пріѣхавъ въ Миргородъ. я остановился с нимъ въ гостиницѣ и не успѣлъ переодѣться и лечь, какъ слышу—кто-то съ колокольчикомъ подъѣхалъ; я говорю Киріакову: «не одни мы несчастные ѣхали въ эту ужасную погоду, кого еще Богъ принесъ?». Слышу, отворяются двери, и кто-то громко спрашиваетъ, не здѣсь ли гостиница; хозяинъ отвѣчаетъ: «точно такъ».

— Не остановился ли кто за полчаса здѣсь?

Хозяинъ отвѣчалъ, что сейчасъ пріѣхалъ сюда унтеръ-офицеръ Шервудъ.

— А, хорошо, его-то мнѣ и надо.

Я подумалъ, вѣрно какой нибудь знакомый меня спрашиваетъ, но вмѣсто знакомаго входить высокій мужчина, и, когда сбросилъ шинель, я увидѣлъ, что это фельдъегерь. Я подумалъ, что письмо мое не могло еще дойти до своего назначенія,—что за странность такая? Обратясь ко мнѣ, фельдъегерь спросилъ:

— Вы Шервудъ?

— Точно такъ.

— Воже мой, какая погода, я за вами ѣхалъ слѣдомъ изъ Одессы, пріѣхалъ въ Вознесенскъ, а вы только-что выѣхали, ну, господа, скоро же вы ѣздите.

Я предложилъ ему чаю, просилъ сѣсть, а самъ лежу и ожидаю, что далыпе будетъ; наконецъ, онъ обратился къ Киріакову и спросилъ:

— А вы кто такой? Тотъ отвѣчалъ:

— Комиссіонеръ графа Булгари, Киріаковъ.

— Ну, собирайтесь со мной, г. Киріаковъ, и сейчасъ, я за вами пріѣхалъ.

Грекъ поблѣднѣлъ, спросилъ, куда надо ѣхать.

— Узнаете послѣ.

Я спросилъ фельдъегеря, а ко мнѣ имѣетъ ли онъ какое дѣло. Онь отвѣчалъ: никакого, но потому только меня спрашивалъ, что Кирiаковъ ѣхалъ со мной и по моей подорожной (фельдъегерь былъ по фамиліи Иностранцевъ).

Киріаковъ уѣхалъ чрезъ полчаса. На другой день утромъ въ городѣ поднялась тревога: какъ! изъ города военнаго поселенія увезёнъ былъ кто-то, и никто ничего не знаетъ. Дивизіонный командиръ. генерал-маіоръ Трощинскій, и мой полковой командиръ, которымъ я объъяснилъ, какъ все случилось, были на меня въ претензiи почему я ѣзжу съ такими людьми, и наконецъ заключили, что не сносить мнѣ своей головы. Когда пріѣхалъ за мной фельдъегерь, генералъ Трощинскій не забылъ мнѣ напомнить этотъ случай и сказалъ:

— Я вамъ говорилъ, чтобы вы удалялись отъ знакомства съ подобными людьми.

При составленіи мною предположенія моего къ открытію заговора, я, между прочимъ, просилъ, чтобы послали предписаніе корпусному командиру слѣдующаго содержанія, что я былъ взятъ по подозрѣнiю въ похищеніи вещей поручикомъ Сивинисомъ въ Москвѣ у грека Зосима, но оказался къ тому дѣлу не причастнымъ, при томъ государь императоръ, зная лично отца моего, по разстроеннымъ обстоятельствамъ уволилъ меня на годъ въ отпускъ съ награжденіемъ 1.000 рублей ассигн. Вмѣстѣ съ тѣмъ я просилъ непремѣнно въ извѣстный часъ 20-го сентября, чтобы пріѣхалъ на станцію въ городъ Карачевъ, Орловской губерніи, фельдъегерь, которому бы я могъ вручить секретное донесеніе объ успѣхахъ, сдѣланныхъ мною въ открытіи заговора.

Написавъ свое предположеніе, которое было вручено государю императору, 26-го іюля, выѣхалъ я изъ Петербурга и прибылъ въ Грузино 27-го числа. (Мнѣ уже начали дѣлать неудовольствія; впослѣдствіи благородный человѣкъ, графъ Дибичъ, самъ мнѣ разсказывалъ, что когда онъ узналъ о моемъ донесеніи, ничему не вѣрилъ, и какъ ни увѣрялъ государя, что все это выдумка, и все кончится вздоромъ, государь императоръ сказалъ: ты ошибаешься, Шервудъ говоритъ правду, я лучше васъ людей знаю; а другой меня просто разругалъ, но я не остался у него въ долгу). Графъ Аракчеевъ принялъ меня какъ нельзя лучше, всякій день я завтракалъ съ Настасьей Федоровной (это въ Грузинѣ была большая честь), а обѣдалъ съ графомъ Аракчеевымъ, который всегда сажалъ меня подлѣ себя, самъ меня угощалъ, наливалъ мнѣ вино и просилъ говорить съ Шумскимъ (тогда флигель-адъютантомъ) поанглійски. Всякій день мы обѣдали въ разныхъ мѣстахъ, и всегда было нѣсколько человѣкъ изъ окружающихъ графа Аракчеева за обѣдомъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ со мной обѣдалъ человѣкъ замѣчательнаго ума, одинъ изъ самыхъ ревностныхъ революціонеровъ, принадлежавшій къ заговору, Батенковъ, сколько помню, инженеръ-полковникъ. Разъ шесть онъ меня спрашивалъ, за что меня привезли, и я долженъ былъ ему объяснять исторію Сивиниса и Зосима съ такими подробностями и обиженнымъ тономъ, что рѣшительно выучилъ наизусть предлинный разсказъ. Графъ Аракчеевъ далъ мнѣ за чичероне какого-то офицера Розенталя, который занимался у него капеллой, приказалъ мнѣ осмотрѣть все Грузино, окрестныя деревни, что я и сдѣлалъ, и наконецъ, 3-го августа, получено было высочайшее разрѣшеніе мнѣ ѣхать и приступить къ открытію заговора.

Графъ, отправляя меня, призвалъ къ себѣ и, вручая мнѣ билетъ, который у меня хранится, за подписомъ графа Аракчеева и начальника штаба Клейнмихеля, въ которомъ сказано, что я увольняюсь въ отпускъ на годъ съ дозволеніемъ имѣть пребываніе въ Россіи тамъ, гдѣ пожелаю, и по минованіи срока обязанъ явиться въ полкъ, объявилъ мнѣ высочайшую волю, сказавъ:

- Ну, смотри, Шервудъ, не ударь лицомъ въ грязь.

Я увѣрилъ графа, что если это мнѣ жизни будетъ стоить, но цѣли своей достигну. Графъ спросилъ, какъ мнѣ нравится Грузино. Я отвѣчалъ и, конечно, безъ лести, что въ моихъ глазахъ Грузино есть эмблема вкуса, прочности и порядка.

— Это такъ,—сказалъ мнѣ Аракчеевъ,—но ты мнѣ скажи, что тебѣ всего болѣе нравится въ Грузинѣ?

Я отвѣчалъ, что островъ Мелисино.

— Да, онъ, кажется, не такъ хорошо отдѣланъ. На это я сказалъ графу:

— Можетъ быть, ваше сіятельство, но благодарность выше всѣхъ украшеній.

Графъ былъ растроганъ моимъ отвѣтомъ.

— Ну, Господь съ тобой,—прибавилъ онъ,—поѣзжай.

Все время нашего разговора начальникъ штаба Клейнмихель стоялъ возлѣ графа Аракчеева, и... конечно, я очень хорошо понималъ, что графъ, обращаясь со мною такъ ласково все время, меня изучалъ.

Я отправился прямо по Бѣлорусскому тракту въ штабъ своего полка, городъ Миргородъ, но уже дорогой наблюдалъ все, что могъ, сходился съ офицерами въ разныхъ мѣстахъ, по ихъ разговорамъ ясно видѣлъ, что заговоръ долженъ быть повсемѣстный. По прибытіи въ полкъ, меня съ необыкновенною радостью встрѣтили, забросали вопросами объ Аракчеевѣ, Петербургѣ, о моемъ дѣлѣ; само собою разумѣется, исторія у меня была одна: похищеніе денегъ и вещей поручикомъ Сивинисомъ у грека Зосима, а между тѣмъ, желая распустить слухъ о причинѣ, по которой меня возили въ Петербургъ, и зная, что Вадковскій хорошо знакомъ съ графомъ Булгари, я написалъ Булгари письмо, наполненное негодованіемъ, въ которомъ упрекалъ его, что его знакомство со мной доставило мнѣ только случай быть въ подозрѣніи по воровству; цѣль моя была достигнута,—все это передано было Вадковскому. Я отправился въ Одессу, гдѣ былъ у меня хорошій знакомый, поэтъ, Александръ Шишковъ, котораго я сильно подозрѣвалъ, но сколько ни старался что нибудь вывѣдать, не могъ. Я отправился тогда въ Курскъ къ Вадковскому, который мнѣ обрадовался и сказалъ, что онъ знаетъ, какую подлость сдѣлали со мною, и, когда я ему сказалъ, что по данному слову я къ нему пріѣхалъ, онъ мнѣ все разсказалъ о существующихъ обществахъ, сѣверномъ, среднемъ и южномъ, называя многихъ членовъ; на это я улыбнулся и сказалъ ему, что давно принадлежу къ обществу, а какъ я поступилъ въ оное, я ему скажу послѣ.

— Ну, каково идутъ наши дѣла?—спросилъ я.

— Хорошо,— отвѣчалъ онъ,—и, кажется, уже пора будетъ приводить въ исполненіе, только надо будетъ собрать свѣдѣнія отъ сѣвернаго и южнаго обществъ.

— Да скажи мнѣ, подготовили ли солдатъ?

Вадковскій отвѣчалъ: — Этихъ дураковъ не долго готовить, кажется, многіе въ томъ подвинулись впередъ.

— Такъ чего лучше, я теперь совершенно свободенъ и, конечно, за обиду, мнѣ сдѣланную, и по любви къ человѣчеству употреблю весь годъ на разъѣзды отъ одного общества къ другому.

Вадковскій отъ души меня благодарилъ; я ему написалъ записку, почему я имѣю болыную надежду на возмущеніе въ военномъ поселеніи, и, разумѣется, старался описать положеніе поселенія, основанное на истинныхъ фактахъ, къ несчастію, которыхъ тогда было довольно. Потомъ написалъ письма, не касающіяся, разумѣется, до заговора, такъ что только тотъ могъ понять, къ кому оныя писаны, и къ чему содержаніе оныхъ клонится, а Вадковскій полагалъ, что идетъ объ успѣхахъ общества, къ разнымъ генераламъ, полковымъ командирамъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ написалъ въ Тульчинъ къ маіору Пузино и спрашивалъ его, гдѣ стоитъ Пестель съ полкомъ. Пузино впослѣдствіи по моему письму привозили въ комиссію, но онъ, разумѣется, ничего не зналъ и сейчасъ же былъ освобожденъ. Вадковскій настоялъ узнать отъ меня, кѣмъ я принятъ въ обществѣ. Узнавъ отъ него же, Вадковскаго, что сынъ графа Булгари принадлежитъ къ обществу, сказалъ ему, что я узналъ отъ Николая Булгари 1). Я пробылъ у Вадковскаго нѣсколько дней, отправился подъ предлогомъ своей надобности въ Орловскую губернію, Карачевскій уѣздъ, въ имѣніе Гревса, гдѣ написалъ подробно графу Аракчееву все, что узналъ, что существуютъ три общества: сѣверное, среднее и южное, наименовалъ многихъ членовъ и просилъ прислать ко мнѣ въ Харьковъ кого нибудь для рѣшительныхъ мѣръ къ открытію заговора.

1) Признание выдуманное, но которое мнѣ чуть не стоило жизни впослѣдствии.

Я пріѣхалъ въ городъ Карачевъ въ назначенное мною число и часъ, нѣсколько минутъ раньше въ ожиданіи по назначенію моему фельдъегеря; но прошло нѣсколько часовъ, фельдъегерь не явился; смотритель спросилъ меня, не прикажу ли я лошадей закладывать; я сказалъ, что у меня сильно голова болитъ, и ѣхать далѣе не могу, спросилъ уксусу, перевязалъ голову, три дни мнимо страдалъ, потомъ началъ понемногу выздоравливать, и наконецъ чрезъ нѣсколько дней послѣ назначеннаго срока пріѣхалъ фельдъегерь; я выслалъ подъ предлогомъ какой-то покупки смотрителя вонъ и разспросилъ фельдъегеря, почему онъ не пріѣхалъ раныпе десятью днями, на что онъ мнѣ отвѣчалъ, что зарѣзали въ Грузинѣ Настасью Федоровну, а потому Аракчеевъ былъ, какъ помѣшанный; между тѣмъ весь городъ сталъ меня подозрѣвать; городничій города Карачева наконецъ явился для спроса меня, кто я такой, и почему живу такъ долго на станціи. Я ему отвѣчалъ, что я унтеръ-офицеръ, остался на станціи, потому что нездровъ, что нахожусь въ годовомъ отпускѣ, и показалъ ему билетъ за подписью графа Аракчеева и начальника штаба Клейнмихеля; городничій просто испугался, извинился, что меня обезпокоилъ, и ушелъ; но эти 10 дней разницы имѣли большія послѣдствія: никогда бы возмущеніе гвардіи 14-го декабря на Исаакіевской площади не случилось; затѣявшіе бунтъ были бы заблаговременно арестованы. Не знаю, чему приписать, что такой государственный человѣкъ, какъ графъ Аракчеевъ, которому столько оказано благодѣянія императоромъ Александромъ I, и которому онъ былъ такъ преданъ, пренебрегъ опасностью, въ которой находилась жизнь государя и спокойствіе государства, для пьяной, толстой, рябой, необразованной, дурного поведенія и злой женщины; есть надъ чѣмъ задуматься.

Отправивъ письмо къ графу Аракчееву, поѣхалъ я въ Харьковъ увидѣться съ графомъ Яковомъ Вулгари, а болѣе съ его сыномъ Николаемъ, который принадлежалъ обществу, какъ мнѣ было уже отъ Вадковскаго извѣстно; но онъ неизвѣстно куда уѣхалъ; мнѣ сказали, что скоро возвратится. Между тѣмъ я ожидалъ по письму къ графу Аракчееву присылки кого нибудь для окончательнаго открытія заговора, и 12-го числа ноября мѣсяца прибылъ въ Харьковъ лейбъ-гвардіи казачьяго полка полковникъ Николаевъ подъ званіемъ есаула съ нѣсколькими казаками, подъ предлогомъ покупки кожъ, и мы съ нимъ увидѣлись въ назначенной гостиницѣ. Полковникъ Николаевъ привезъ мнѣ ордеръ отъ начальника главнаго штаба, генералъ-адъютанта Дибича, слѣдующаго содержанія:

«3-го Украинскаго полка унтеръ-офицеру Шервуду.
«По письму вашему отъ 20-го сентября къ г-ну генералу отъ аргиллеріи графу Аракчееву отправляется по высочайшему повелѣнію въ г. Харьковъ лейбъ-гвардіи казачьяго полка полковникъ Николаевъ съ полною высочайшею довѣренностію дѣйствовать по извѣстному вамъ дѣлу.
«Вы ему укажете способы схватить графа Николая Булгари, или другого, есть ли бы въ семъ случилась какая либо перемѣна, съ спискомъ, о коемъ вы говорите въ упомянутомъ письмѣ вашемъ; Равно можете объясниться съ полною откровенностью и посовѣтоваться съ нимъ о мѣрахъ для совершеннаго открытія найденнагр вами. Во всякомъ случаѣ нужно будетъ присутствіе ваше въ Таганрогѣ, отъ обстоятельствъ можетъ зависѣть, что къ сему полезное будетъ для дальнѣйшихъ открытій, что таковая мѣра должна казаться противною волѣ вашей; вы о семъ также не оставьте изложить мнѣніе ваше, основанное на точномъ существѣ дѣла, полковнику Николаеву, которому извѣстно все содержаніе сего ордера, даннаго вамъ по высочайшему повелѣнію, и коего имѣете исполнить въ точности.
«Начальникъ главнаго штаба генералъ-адъютантъ Дибичъ».
«Таганрогъ, «ноября 10 дня 1825 года.

Дожидаясь пріѣзда Николая Булгари, мы оставались нѣсколько дней въ Харьковѣ, какъ неожиданно получили печальное извѣстіе о кончинѣ 19-го ноября императора. Не стану описывать, какое горестное впечатлѣніе произвело на меня это событіе; я не зналъ, что и думать; тысяча разныхъ предположеній переходили у меня въ головѣ, время тратить было нечего, событіемъ этимъ могли воспользоваться заговорщики. Я немедленно отправился въ Курскъ съ полковникомъ Николаевымъ, просилъ его остановиться въ городѣ, а самъ отправился къ Вадковскому; онъ меня встрѣтилъ съ извѣстіемъ, что государь умеръ, на что я ему сказалъ, что я знаю, что поэтому-то спѣшилъ къ нему пріѣхать, и что непремѣнно надо намъ этимъ воспользоваться; я ему предложилъ отправить меня въ Тульчинъ къ Пестелю, чтобы согласиться на счетъ нашихъ дѣйствій. Мы условились, и онъ сѣлъ писать письмо. На другой день оно было готово, онъ мнѣ далъ наставленіе о всѣхъ предосторожностяхъ, которыя я долженъ былъ взять; письмо было запечатано въ нѣсколькихъ конвертахъ, надпись сдѣлана и надписано, чтобы въ случаѣ моей смерти дорогой вручить письмо это родителю моему, проживавшему тогда въ Москвѣ; мы съ нимъ разстались. Въ ту самую ночь полковникомъ Николаевымъ Вадковскій былъ взятъ и отправленъ съ казаками въ Шлиссельбургскую крѣпость, а бумаги, хранившіяся у него въ скрипочномъ ящикѣ, были всѣ забраны. Я пріѣхалъ въ Харьковъ съ тѣмъ, чтобы дождаться Николаева, и сейчасъ отправился къ графу Булгари въ домъ. Въ это самое время, надо полагать, Вадковскій кому-то разсказалъ обо мнѣ и о мнимыхъ связяхъ моихъ съ Николаемъ Булгари, а тотъ, проѣзжая чрезъ Харьковъ наканунѣ моего пріѣзда, вѣроятно, разсказалъ Николаю Булгари слышанное обо мнѣ отъ Вадковскаго; Булгари тотчасъ понялъ, что тутъ кроется что-то, и у него, очевидно, родилось подозрѣніе. Будучи увѣренъ, что со мною никогда о существованіи общества не говорилъ, Николай Булгари принялъ меня довольно странно, приказалъ мнѣ варить кофе, разговаривали мы о незначительныхъ вещахъ, между тѣмъ Булгари выходилъ нѣсколько разъ, я видѣлъ, что онъ былъ въ какомъ-то странномъ расположеніи. Я полулежалъ на диванѣ, а онъ ходилъ по комнатѣ.

Когда мнѣ слуга принесъ кофе, я замѣтилъ, что и слуга въ лицѣ перемѣнился, и когда я у него съ подноса бралъ стаканъ, онъ мнѣ тихонько потрясъ головой и показалъ глазами на стаканъ, чтобы я кофе не пилъ. Я его понялъ и тотчасъ сказалъ, что я кофе не хочу, поставилъ стаканъ назадъ и сказалъ слугѣ: подай мнѣ лучше рюмку водки и кусочекъ хлѣба; человѣкъ вышелъ и тотчасъ пришелъ: я выпилъ рюмку водки. Въ продблженіе всей этой сцены Булгари молча ходилъ по комнатѣ, говорилъ мнѣ, что надѣется, что я буду у него обѣдать того дня; я отказался подъ предлогомъ, что я очень спѣшу ѣхать, и отправился въ гостиницу, гдѣ остановился въ ожиданіи полковника Николаева; въ тотъ же день я послалъ тихонько за слугой графа Булгари, и онъ разсказалъ мнѣ, что Булгари приказалъ ему молчать, когда кофе варился, насыпалъ туда какого-то бѣлаго порошку, какъ онъ выразился, и разсказалъ между прочимъ, что какой-то заѣзжалъ къ нему военный офицеръ изъ Курска наканунѣ моего пріѣзда, сидѣли почти до полуночи, все разговаривали, и хотя они говорили пофранцузски, но часто поминали имена Вадковскаго и мое. Мнѣ не трудно было понять, въ чемъ дѣло. Слуга не зналъ, какъ звали отого господина, онъ его никогда прежде не видѣлъ, и сколько я ни старался узнать, кто онъ такой, никакъ не могъ; на станціи я также справлялся, не проѣзжалъ ли кто наканунѣ изъ военныхъ офицеровъ, но по книгѣ почтовой никто не проѣзжалъ. Полковникъ Николаевъ не замедлилъ пріѣхать и разсказалъ мнѣ всѣ подробности, какъ онъ взялъ Вадковскаго и отправилъ его въ крѣпость, а я о томъ, какъ Вулгари меня едва на тотъ свѣтъ не отправилъ. Располагая взять Булгари въ ту ночь, я послалъ узнать, дома ли онъ, и написалъ ему записку, что непредвидѣнныя обстоятельства меня удержали въ Харьковѣ, и что я желалъ бы его видѣть, то будетъ ли онъ дома. Это было ровно въ половинѣ шестого часа, но посланныи воротился назадъ и сказалъ, что Булгари тотчасъ послѣ обѣда взялъ почтовыхъ лошадей и выѣхалъ изъ Харькова неизвѣстно куда; отца его Якова Булгари въ то время въ Харьковѣ не было, и я съ Николаевымъ, такъ какъ нельзя было терять времени, поспѣшили ѣхать въ Таганрогъ, дабы окончательно распорядиться арестомъ всѣхъ, о которыхъ Вадковскій упоминалъ въ письмѣ своемъ.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments