Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

Category:

...рука, выходящая изъ облаковъ и приподнятая вверхъ для присяги...

"Исторический вестник" за январь 1896 года, стр 66-85.


ИСПОВѢДЬ ШЕРВУДА - ВЕРНАГО.

ИЗВѢСТНО, что первыя положительныя свѣдѣнія о заговорѣ декабристовъ сообщены были императору Александру унтеръ-офицеромъ 3-го Украинскаго уланскаго полка Шервудомъ. Это случилось въ іюнѣ 1825 года, когда государь готовился уже къ путешествію въ Таганрогъ. Черезъ годъ, 1-го іюля 1826 года, императоръ Николай, произведя Шервуда въ офицеры гвардіи, въ ознаменованіе подвига, имъ совершеннаго, отдалъ слѣдующій указъ сенату: «Въ ознаменованіе особеннаго благоволенія Нашего и признательности къ отличному подвигу, оказанному лейбъ-гвардіи драгунскаго полка прапорщикомъ Иваномъ Шервудомъ противъ злоумышленниковъ, посягавшихъ на спокойствіе, благосостояніе государства и на самую жизнь блаженныя памяти государя императора Александра І-го, всемилостивѣйше повелѣваемъ: къ нынѣшней фамиліи его прибавить слово Вѣрный и впредь какъ ему, такъ и потомству его именоваться Шервудъ-Вѣрный. Правительствующему сенату поручаемъ составить приличный для сей фамиліи гербъ и представить оный къ Нашему утвержденію» 1).

1) Въ сочиненномъ по высочайшему повелѣнію гербѣ Шервуда представлена рука, выходящая изъ облаковъ и приподнятая вверхъ для присяги.

 

Какими свѣдѣніями пользовались до сихъ поръ историки, касавшіеся въ своихъ изслѣдованіяхъ заговора 1825 года и главнаго виновника его открытія? Весьма скромными: нѣсколькими строками донесенія слѣдственной комиссіи, обнародованнаго правительствомъ въ 1826 году, и брошюрою: «Шервудъ—изъ записокъ генералъ-майора Б—П.», изданною въ Берлинѣ въ 1860 году.

Донесеніе слѣдственной комиссіи сообщаетъ только слѣдующее: «Онъ (Шервудъ) доносилъ, что въ нѣкоторыхъ полкахъ 1-й и 2-й арміи есть люди, замышляющіе ниспроверженіе порядка въ государствѣ, и что они принадлежатъ къ тайному обществу, которое постепенно умножаетъ число своихъ членовъ: именуя одного изъ нихъ (Вадковскаго Ѳедора), Шервудъ просилъ дозволенія ѣхать въ Курскъ для свиданія съ нимъ и другими, коихъ онъ считалъ его сообщниками, надѣясь имѣть чрезъ то вѣрнѣйшія и обстоятельнѣйшія свѣдѣнія. Оныя въ самомъ дѣлѣ доставлены имъ правительству въ сентябрѣ мѣсяцѣ».

Отрывокъ изъ записокъ неизвѣстнаго Б—П. сообщаетъ большія подробности о Шервудѣ; но главная и самая интересная часть ихъ содержитъ свѣдѣнія о томъ, какимъ образомъ Шервуду удалось напасть на слѣдъ заговора, и какой онъ имѣлъ затѣмъ разговоръ съ графомъ Аракчеевымъ и императоромъ Александромъ. Авторъ все это записалъ, неизвѣстно когда, на память, со словъ, — какъ онъ говоритъ,—самого Шервуда, и поэтому его разсказъ внушаетъ мало довѣрія; но, за неимѣніемъ лучшаго, этимъ разсказомъ воспользовался М. И. Богдановичъ для своей «Исторіи Александра I» и романистъ Г. П. Данилевскій для повѣсти «Каменка» (1821—1825 гг.).

Теперь, наконецъ, историческая истина можетъ восторжествовать и отодвинуть на подобающее мѣсто фантастическіе вымыслы, которыми принуждены были доселѣ довольствоваться при изложеніи событій, послѣдовавшихъ незадолго до кончины императора Александра. Дочь Ивана Васильевича Шервуда-Вѣрнаго, Ольга Ивановна, сообщила въ редакцію «Историческаго Вѣстника» собственноручныя записки или исповѣдь отца своего; къ сожалѣнію, исповѣдь Шервуда обрывается въ моментъ смерти императора Александра I. Но за то мы теперь знаемъ изъ достовѣрнаго источника, какимъ образомъ Шервудъ захватилъ въ свои руки нить заговора, и что затѣмъ съ нимъ происходило въ Грузинѣ и въ Петербургѣ. Кромѣ того, эти записки содержатъ еще одно драгоцѣнное указаніе: въ разслѣдованіи заговора потеряны были десять драгоцѣнныхъ дней, благодаря непонятной безпечности графа Аракчеева, огорченнаго убійствомъ въ Грузинѣ своей домоправительницы Настасьи Минкиной и самовольно бросившаго всѣ государственныя дѣла, имѣвшіяся у него на рукахъ.

Дѣйствительно, 12-го сентября 1825 года, графъ Аракчеевъ писалъ императору Александру въ Таганрогъ: «Случившееся со мною несчастіе потеряніемъ вѣрнаго друга, жившаго у меня въ домѣ 20 лѣтъ, здоровье и разсудокъ мой такъ разстроило и ослабило, что я одной смерти себѣ желаю и ищу, а потому и дѣлами никакими не имѣю силъ и соображенія заниматься. Прощай, батюшка, вспомни бывшаго тебѣ слугу; друга моего зарѣзали ночью дворовые люди, и я не знаю еще, куда осиротѣвшую свою голову преклоню; но отсюда уѣду. Вѣрный слуга г. Аракчеевъ». Но этимъ графъ Аракчеевъ не ограничился; въ такое тревожное время, называемое имъ даже «бурнымъ», этотъ «вѣрный слуга» нашелъ для себя, однако, возможнымъ, подъ впечатлѣніемъ личнаго горя, самовольно передать командованіе поселенными войсками генералу Эйлеру, а ввѣренныя ему гражданскія дѣла — статсъ-секретарю Муравьеву. Въ предписаніяхъ этимъ двумъ лицамъ отъ 11-го сентября такое распоряженіе оправдывается одною и тою же причиною, а именно: «по случившемуся со мною несчастію и тяжкому разстройству моего здоровья, такъ что я никакого соображенія не могу дѣлать по дѣламъ, мнѣ ввѣреннымъ».

Извѣстіе, сообщенное графомъ Аракчеевымъ въ Таганрогъ, и распоряженія его крайне огорчили и встревожили императора Александра. По свидѣтельству Дибича, государь полагалъ, что убійство въ Грузинѣ совершено изъ ненависти къ графу Аракчееву, для того, чтобы его удалить отъ дѣлъ. «Тогда же, — свидѣтельствуетъ Дибичъ,— графъ Аракчеевъ отдалъ странный, или, лучше сказать, непозволительный приказъ, коимъ онъ по случаю приключившейся ему болѣзни назначилъ начальникомъ всѣхъ поселенныхъ войскъ генерала Эйлера. Какъ будто можно кому либо изъ командующихъ частію войскъ передавать начальство другому. Сей непозволительный поступокъ хотя и былъ непріятенъ государю, однакоже онъ сказалъ мнѣ, что извиняетъ болѣзненнымъ состояніемъ графа Аракчеева. Конечно, никому другому такой поступокъ противозаконный не прошелъ бы безъ замѣчанія. Но этотъ человѣкъ дѣлаетъ исключеніе изъ общаго правила».

22-го сентября, императоръ Александръ поспѣшилъ ободрить и утѣшить графа Аракчеева и писалъ: «Твое положеніе, твоя печаль крайне меня поразили. Даже мое собственное здоровье сильно оное почувствовало... Пріѣзжай ко мнѣ: у тебя нѣтъ друга, который бы тебя искреннѣе любилъ. Мѣсто здѣсь уединенное. Будешь ты жить, какъ ты самъ расположишь. Бесѣда же съ другомъ, раздѣляющимъ твою скорбь, нѣсколько ее смягчитъ. Но заклинаю тебя всѣмъ, что есть свято, вспомни отечество, сколь служба твоя ему полезна, могу сказать необходима, а съ отечествомъ и я неразлученъ. Ты мнѣ необходимъ».

За всѣ эти милости графъ Аракчеевъ обнималъ заочно колѣни и цѣловалъ руки государя, но не послѣдовалъ приглашенію въ Таганрогъ, ссылаясь на біеніе сердца и на ежедневную лихорадку. Дѣлами онъ также не занимался, и такая странная обстановка продолжалась до принесенія присяги императору Константину Павловичу; тогда онъ немедленно донесъ 30-го ноября 1826 года новому государю, что, «получа облегченіе отъ болѣзни, я вступилъ въ командованіе отдѣльнымъ корпусомъ военныхъ поселеній».
Обвиняя графа Аракчеева въ преступномъ бездѣйствіи въ столь важномъ для имперіи дѣлѣ, Шервудъ справедливо пишетъ, что если безъ лести преданный графъ дѣйствовалъ бы въ семъ случаѣ иначе, то «никогда бы возмущенія гвардіи 14-го декабря на Исаакіевской площади не случилось—затѣявшіе бунтъ были бы заблаговременно арестованы».
Печатая теперь «признанія Шервуда-Вѣрнаго», редакція «Историческаго Вѣстника» обратилась къ его дочери съ просьбой сообщить свѣдѣнія о его дальнѣйшей жизни, а также и другія оставшiяся послѣ него бумаги. Они будутъ помѣщены въ слѣдующей книжкѣ, если г-жа Шервудъ исполнитъ просьбу редакціи.

Н. Шильдеръ.

Я поступилъ въ 1819 году, 1-го сентября, въ военную службу въ 3-й Украинскій уланскій полкъ, рядовымъ изъ вольноопредѣляющихся. Въ то время полковымъ командиромъ былъ полковникъ Алексѣй Гревсъ, и полкъ квартировалъ въ Херсонской губерніи, въ городѣ Миргородѣ. Чрезъ нѣсколько мѣсяцевъ я былъ произведенъ въ унтеръ-офицеры, и такъ какъ получилъ хорошее воспитаніе и зналъ нѣсколько языковъ, то былъ принятъ радушно въ обществѣ офицеровъ; полковой командиръ и корпусъ офицеровъ меня очень любили. Гревсъ давалъ мнѣ разныя порученія и оставался всегда исполненіемъ оныхъ доволенъ; часто посылалъ меня въ Крымъ, въ Одессу, въ Кіевскую, Волынскую, Подольскую губерніи, въ Москву, что дало мнѣ средство познакомиться со многими дворянами разныхъ губерній; имѣя отъ природы довольно наблюдательный и вѣрный взглядъ на вещи, я никогда ничего не пропускалъ, стараясь всегда отыскать причину мнѣнiя кого бы то ни было, особенно когда говорили люди, знакомые съ науками, или духомъ времени, и люди обстоятельные. Въ 1822 и 1823 годахъ меня поражали всегда толки о какой-то перемѣнѣ въ государствѣ; по моему въ то время мнѣнію, важная въ Россіи перемѣна могла только произойти отъ двухъ причинъ: перемѣна въ государѣ, или въ переходѣ народа изъ крѣпостного состоянія въ свободное, но толки были очень нелѣпые. Въ концѣ 1823 года случилось мнѣ быть на большомъ званомъ обѣдѣ у генерала Высоцкаго; имѣніе его Затополь было на самой границѣ Кіевской губерніи и прилегало къ городу Миргороду; на обѣдѣ, между другими офицерами нашего полка, былъ поручикъ Новиковъ и изъ Ульчина адъютантъ фельдмаршала Витгенштейна, князь Барятинскій; послѣ обѣда Новиковъ спросилъ пить; слуга въ суетахъ, вероятно, забылъ и не подалъ; Новиковъ разсердился и сказалъ: «эти проклятые хамы всегда такъ дѣлаютъ»; князь Барятинскій вступился, и спросилъ, почему онъ назвалъ его хамомъ, развѣ онъ не такойже человѣкъ, какъ и онъ,— и ссора дошла у нихъ почти до дуэли; но въ горячемъ разговорѣ князь сдѣлалъ нѣсколько выраженій, которыя не ускользнули отъ моего вниманія и дали мнѣ поводъ думать, что какія-то затѣи есть. Выраженія заключались въ томъ, что не долго имъ тѣшиться надъ равными себѣ. Ссора кончилась ничѣмъ. Послѣ чего случилось мнѣ быть въ домѣ таможеннаго начальника въ Одессѣ, Плахова, гдѣ обыкновенно всегда бывали вечера, и гдѣ я всегда останавливался, когда пріѣзжалъ въ Одессу; на одномъ вечерѣ случилось нѣсколько офицеровъ изъ 2-й арміи и много иностранцевъ, не номню, кто именно эти офицеры и какихъ полковъ, но эти господа до такой степени вольно говорили о царѣ, о перемѣнахъ, которыя ожидаетъ Россія, о какомъ-то будущемъ блаженствѣ, такъ что я уже почти никакого сомнѣнія не имѣлъ, что что нибудь да кроется, но что именно, трудно было опредѣлить.

Былъ у меня знакомый, котораго я очень любилъ,—полковникъ князь Александръ Сергѣевичъ Голицынъ; я бывалъ у него въ имѣніи, Кіевской губерніи, селѣ Казацкомъ и встрѣчался съ нимъ часто у Давыдовыхъ въ Каменкѣ, Александра и Василья Львовичей, гдѣ бывали Лихаревъ, Поджіо и многіе другіе; послѣ обѣда всѣ почти за исключеніемъ Александра Давыдова, князя Голицына и меня запирались въ кабинетѣ и сидѣли тамъ по нѣсколько часовъ, такъ что Голицынъ меня спрашивалъ: «кой чортъ они тамъ дѣлаютъ?»— разумѣется, я отвѣчалъ, что, вѣроятно, о чемъ нибудь говорятъ, чтобы ни я ни вы не слышали. Въ такомъ положеніи все оставалось, пока не ѣхалъ я проѣздомъ черезъ городъ Вознесенскъ, гдѣ квартировалъ 1-й Бугскій уланскій полкъ, и командовалъ онымъ родной братъ моего полкового командира, полковникъ Михаилъ Гревсъ; въ то самое время онъ отданъ былъ подъ судъ, и полкъ у него по высочайшему повелѣнію отнятъ и отданъ Сѣраковскому. Онъ меня убѣдилъ не ѣхать, куда я располагалъ, а просилъ исполнить для него одно очень серьезное порученіе, говоря мнѣ, что ему ни послать, ни надѣяться не на кого; порученіе это касалось дѣйствительнаго статскаго совѣтника, графа Якова Булгари. Полагая его найти въ Харьковѣ, я немедленно туда отправился, но не засталъ его тамъ и долженъ былъ ѣхать въ городъ Ахтырку, Харьковской же губерніи, куда пріѣхалъ я на разсвѣтѣ, отыскалъ квартиру графа Булгари, состоящую изъ двухъ неболышихъ комнатъ; первая въ родѣ передней съ однимъ окномъ, заваленнымъ чемоданомъ и разными платьями, почти темной, а другая побольше, гдѣ спалъ Булгари, и гораздо свѣтлѣе; дверь въ другую комнату открыта была на вершокъ; меня встрѣтилъ комиссіонеръ графа Вулгари, грекъ Иванъ Киріаковъ, котораго я спросилъ, что дѣлаетъ графъ.

Онъ мнѣ отвѣчалъ, что еще очень рано, онъ спитъ; я закурилъ трубку, сѣлъ на стулъ такъ, что мнѣ видно было, что кто-то подъ окномъ на кровати съ покрытымъ лицомъ спитъ; полагая, что это графъ, я попросилъ Киріакова сварить мнѣ стаканъ кофе; онъ вышелъ, и я спокойно ждалъ, пока проснется Булгари, и думалъ, что онъ спитъ одинъ въ комнатѣ, но когда тотъ, на котораго я смотрѣлъ, сдернулъ съ лица одѣяло, я увидалъ незнакомую мнѣ физіономію, довольно похожую на львиную, по широкому носу, доволъно хорошо сложеннаго мужчину, и какъ только онъ проснулся, первымъ вопросомъ его было: а что, графъ, спишь? Булгари отвѣчалъ, что нѣтъ, и что онъ задумался о вчерашнемъ разговорѣ; и затѣмъ спросилъ: «ну, чтожъ по твоему мнѣнію было бы самое лучшее для Россіи?».

Неизвѣстный ѣму отвѣчалъ: «Самое лучшее, конечно, конституція».

Графъ захохоталъ громко, промолвивъ: «Конституція для медвѣдей».

Неизвѣстный. «Нѣтъ, позвольте, графъ, вамъ сказать, конституція, примѣненная къ нашимъ потребностямъ, къ нашимъ обычаямъ».

Графъ. «Хотѣлъ бы я знать конституцію для русскаго народа», и опять захохоталъ.

Неизвѣстный. «Конечно, не конституцію 14-го сентября 1791 г. во Франціи, принятую Людовикомъ ХVІ-мъ. Я много объ этомъ думалъ, а потому скажу вамъ, какая конституція была бы хороша».

И затѣмъ началъ излагать какую-то конституцію. Я въ это время пересталъ курить и, смотря ему въ глаза, подумалъ: «ты говоришь по писанному; изложить на словахъ конституцію экспромтомъ дѣло не сбыточное, какого бы объема умъ человѣческій ни былъ».

Когда онъ продолжалъ говорить, графъ ему сказалъ:

— «Да ты съ ума сошелъ, ты вѣрно забылъ, какъ у насъ династія велика, ну, куда ихъ дѣвать?».

У неизвѣстнаго глаза заблистали, онъ сѣлъ на кровать, засучилъ рукава и сказалъ:

— «Какъ куда дѣвать?.. перерѣзать».

Графъ. «Ну, вотъ ты уже и заврался, ты забылъ, что ихъ и за границею много; ну, да полно объ этомъ, это все вздоръ, давай лучше о другомъ чемъ нибудь говорить».

Неизвѣстный. «А я говорю—не вздоръ, а какъ вамъ нравится сочиненіе Биніона?».

Графъ. «А! который писалъ о конгрессахъ; да, тамъ много правды, но французы всегда много»... (въ это время вошелъ Киріаковъ).

Я взялъ у него стаканъ съ кофеемъ, закурилъ опять трубку и сказалъ: «Скажи, что я пріѣхалъ». Онъ къ нимъ вошелъ, рафъ закричалъ: «Шервудъ, иди сюда». Я чрезъ двери отвѣчалъ: «Дайте стаканъ кофе допить». Они оба начали вставать. Допивши кофе, я вошелъ:

Графъ Булгари. «Рекомендую тебѣ, это г-нъ Шервудъ, а это г-нъ Вадковскій».

Вадковскій. «Шервудъ? Вы вѣрно иностранецъ?».

— «Да, я англичанинъ».

Булгари. «Какъ, ты еще не произведенъ въ офицеры?».

На что я ему отвѣчалъ: «Это дѣлается не вдругъ у насъ въ поселеніи, третій годъ собираютъ справки обо мнѣ, и начали тогда, когда я прослужилъ положенный четырехълѣтній срокъ».

Вадковскій. «Да, у насъ чортъ знаетъ, что дѣлается, вы служите въ военномъ поселеніи, каково у васъ тамъ?».

Я отвѣчалъ: «Не совсѣмъ хорошо, мало даютъ времени хозяевамъ для полевыхъ работъ, отъ этого терпятъ болыной недостатокъ, ихъ замучили постройками».

Вадковскій. «Значитъ, поселяне очень недовольны?».

Я. «Очень». Вадковскій. «Ну, каково офицерамъ?».

Я. «Конечно, офицерамъ лучше, но вообще всѣ недовольны; вы знаете, что Аракчеевъ шутить не любитъ».

Вадковскій. «Когда, думаете, васъ произведутъ?»

Я. «Кто ихъ знаетъ, я разсчиталъ, что на 42-мъ году буду еще прапорщикомъ».

Наконецъ разговоръ сталъ общимъ, но изъ разсказовъ обо мнѣ графа Булгари Вадковскій узналъ, что я имѣю большія связи въ поселеніи; Вадковскій, сколько могъ я замѣтить, глазъ съ меня не спускалъ все время и, когда я вышелъ спросить трубку, сказалъ графу: «какъ Шервудъ мнѣ нравится, долженъ быть умный человѣкъ». Странно, что ему Булгари отвѣчалъ: «да, весьма умный, но опаснаго ума, есть минуты, когда я его боюсь» (mais d'un esprit dangereux, il y a des momens ou je le crains). Все время разговоръ былъ пофранцузски. Не успѣли мы отобѣдать, какъ пришли звать графа Булгари къ графинѣ Аннѣ Родіоновнѣ Чернышевой,—она была въ Ахтыркѣ; я остался одинъ съ Вадковскимъ. Немного измѣнившись въ лицѣ, онъ подошелъ ко мнѣ и говоритъ:

— «Г-нъ Шервудъ, я съ вами другъ, будьте мнѣ другомъ». На что я ему отвѣчалъ, что мнѣ очень пріятно имѣть удовольствіе съ нимъ познакомиться.

— «Нѣтъ, я хочу, чтобы вы мнѣ были другомъ, и я вамъ ввѣрю важную тайну».

Я отступилъ назадъ и сказалъ ему: «Что касается до тайнъ, я прошу васъ не спѣшить мнѣ ввѣрять, я не люблю ничего тайнаго».

— «Нѣтъ, — сказалъ Вадковскій, ударивъ по окну рукой,—оно быть иначе не можетъ, наше общество безъ васъ быть не должно».

Я въ ту минуту понялъ, что существуетъ общество, и конечно, вредное, тѣмъ болѣе, что исторія и времена Кромвеля, Вейсгаубтовъ и Робеспьера мнѣ хорошо были извѣстны. Я на это ему сказалъ:

— «Я васъ прошу мнѣ ничего не говорить, потому что здѣсь, согласитесь, не время и не мѣсто, а даю вамъ честное слово, что пріѣду къ вамъ, гдѣ вы стоите съ полкомъ» (онъ былъ поручикъ арзамасскаго конно-егерскаго полка).

Онъ мнѣ отвѣчалъ, что въ самомъ Курскѣ. Вадковскій задумался, входитъ Вулгари, и разговоръ нашъ кончился. Я, переговоривъ все съ графомъ, въ 7 часовъ вечера отправился, и, признаюсь, не безъ размышленія и внутренняго волненія. Я любилъ блаженной памяти покойнаго императора Александра І-го не по одной преданности, какъ къ царю, но какъ къ императору, который сдѣлалъ много добра отцу моему. Около 12 часовъ прибылъ я въ Богодуховъ и не успѣлъ войти на станцію, какъ вслѣдъ за мной подъѣхала карета, вышла молодая дама, вошла въ комнату и, увидѣвъ меня, сказала:

— «Какъ я счастлива, это вы г-нъ Шервудъ, какими судьбами здѣсь?»

Я отвѣчалъ, что проѣздомъ изъ Ахтырки.

— Я бы себѣ вѣкъ не простила, если бы осталась на той станціи ночевать, меня уговаривали, я не согласилась; вы бы проѣхали мимо и не знали бы, что я тамъ; ночуемъ здѣсь?

Я ей сказалъ, что ночевать мнѣ нельзя, но провести часа четыре съ ней сочту за самыя пріятныя минуты моей жизни. Передъ отъѣздомъ я ее спросилъ, что она такъ задумчива.

— По двумъ причинамъ,—отвѣчала она,—первая—мнѣ жаль съ вами разстаться; я бы вамъ сказала и другую, но вы должны инѣ дать клятву, что никому въ мірѣ не скажете, что я вамъ объ этомъ говорила.

Я ей далъ честное слово.

— Вотъ почему: я ѣду теперь къ брату, боюсь я за него, Богъ ихъ знаетъ, затѣяли какой-то заговоръ противъ императора, а я его очень люблю, у насъ никогда такого императора не было, добръ, любезенъ,—и при этомъ задумалась.

Я хотѣлъ разспросить ее подробнѣе.

— Да,—сказала она,—Богъ ихъ знаетъ, что они затѣяли—что-то  я очень грустна (je suis bien triste).

Послѣ незначительнаго разговора я съ ней разстался. Прибывъ в г. Вознесенскъ и исполнивъ порученіе Гревса, я немедленно отправился въ Одессу, разсчитывая, что мнѣ будетъ оттуда гораздо лучше донести государю обо всемъ, что я зналъ. Я остановился в домѣ Плахова и сталъ соображать, какъ лучше поступить, чтобы письмо мое дошло до императора. Я придумалъ написать его величеству письмо, въ которомъ просилъ прислать и взять меня подъ какимъ бы то ни было предлогомъ по дѣлу, касающемуся собственно до государя императора, и подписался 3-го Украинскаго уланскаго полка унтеръ-офицеръ Шервудъ, потомъ вложилъ письмо въ другое, къ лейбъ-медику Якову Васильевичу Вилліе, прося его вручить приложенное письмо государю императору, увѣривъ его, что оно ничего въ себѣ не содержитъ предосудительнаго, и послалъ его анонимомъ. Лейбъ-медикъ Вилліе отдалъ письмо блаженной памяти Александру I.

Я былъ въ г. Вознесенскѣ, Херсонской губерніи, игралъ на билліардѣ, когда вошелъ въ трактиръ адъютантъ 3-го Украинскаго уланскаго полка, поручикъ Разсоха.

— Ради Бога,—сказалъ онъ,—скорѣе отправляйтесь со мною въ полкъ къ корпусному командиру, пріѣхалъ за вами изъ Петербурга фельдъегеръ: фельдъегеря удержали въ Елизаветградѣ, а за вами прислано въ полкъ, а васъ тамъ нѣтъ; полковой командиръ въ отчаяніи, всѣ перепуганы.

— А вотъ сейчасъ, дайте доиграть партію,—отвѣтилъ я.

— Боже мой, что вы дѣлаете, ѣдемте скорѣе.

Я партію кончилъ и, простившись съ Михайломъ Гревсомъ, отправился 4-го числа іюля 1825 года въ полкъ. Мой добрый полковой командиръ меня встрѣтилъ словами:

— Шервудъ, что ты надѣлалъ?

— Полковникъ,—отвѣчалъ я,—сколько я за собой знаю, то, кажется, ничего худого.

— Прямой англичанинъ, проклятое равнодушіе; ты вѣрно что нибудь болталъ, а, можетъ, и того хуже?

— Увѣряю васъ, что ничего не знаю и чувствую себя совершенно правымъ, ѣду спокойно.

— Дай Богъ,—отвѣчалъ этотъ благородный человѣкъ.



ароматерапия эфирные масла
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments