Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

Пора бы прийти весне, пора бы наступить Пасхе.

А сегодня Благовещенье.
______________________

Жестяной петушок.

Вот вы все учите, постигаете пучину моря, разбираете слабых да сильных, книжки пишете и на дуэли вызываете - и все остается на своем месте; а глядите, какой-нибудь слабенький старец святым духом пролепечет одно только слово... и полетит у вас все вверх тормашкой... А.Чехов

Я получил пачку верно оформленных бумаг и отдал деньги.

- Живите - сказал продавец. - Дом хороший, сухой. Вот календарь молний - он передал мне листок разграфленный синей шариковой ручкой. - На следующий год вам новый дадут.
- Молний?
- Я не говорил и не стану. Сами придут, расскажут. Ну, живите - он отмахнулся от дальнейших расспросов.

Я не настаивал. Настаивать не стоило. Когда с тобой происходят чудеса, надо замереть - я и замер на весь срок сделки и, кажется, достоверно получил теперь отличный, хороший и сухой дом над речкой, против монастыря, около чистого леса, почти задаром - если назвать так все мои средства.

Продавец уехал. Я пошёл обходом по новому жилью, всё более поражаясь собственной смелости - быт тут был налажен, но незнаком мне, даже чужд: как двигать заслонками печки? зачем эта огромная лучковая пила? что значат слова прошлого хозяина о расширительном бачке? чем набит матрас и стоит ли сжечь его в целях гигиены? Где и почём брать дрова, как платить за электричество, какие брать продукты – готовые или свежие, а то и выращивать? Да и надолго ли хватит грошей, оставшихся после покупки? В конце концов, я, словно гость, уснул на веранде, на кушетке, а поутру начал прилаживаться к новому жилищу, словно моллюск к новой раковине - тонкокожий городской моллюск с постоянно больной головой.

Но чтобы жить новой жизнью, как оказалось, достаточно было понять всего одну вещь, открыть один-единственный закон деревенской среды – ты не управляешь средой обитания, но среда обитания мудро управляет тобою, водя по должному пути, как мать водит малого ребёнка за помочи. Положим, вы, в гордыне своей, пьёте чай и строите план на разбивку огорода, а в сахарницу слетаются осы – откуда? Поиск приводит под стреху ко множеству гнёзд – начинается истребление; а потом, возвращая инструмент в сарай, вы натыкаетесь на шаткую половицу – ремонт; либо, борясь с осами, вы находите в кровле прореху… И так далее, но как же огород? «Пока рано» - так говорит вам среда обитания, а вы слушайтесь – придёт время и она выведет вас и к огороду.

Я покорно повлёкся по ориентирам новой жизни; и, разумеется, нашёл на этих путях решение всех вопросов, открыв, в том числе даже загадку огромной лучковой пилы; а что до дров и электричества земного и небесного – через недолгое время ток явлений прибил к моему порогу человека неброской внешности. Он титуловал себя по-разному: «монастырский трудник», «назначенный», «выборный», «направленный» - выборный и направленный кем-то равно многоимённым: «обществом», «кооперативом», «народом»; итак, я принял его как полномочного посланца среды моего нового обитания.
Посланец кратко объяснил мне, где брать дрова; кого звать при перебоях с электроснабжением; как устроена кооперативная торговля всякими необходимыми товарами; где собирают грибы, купаются, по каким дням и в каком месте разворачивается базар. Он называл расценки, и цифры их не просто радовали – они умиляли до светлых слёз счастия.

- Вот календарь молний – говорил он – на этот год и на следующий; вы, впрочем, человек с образованием, так что не занимайтесь расчётами, я скажу – в первый день каждого лунного месяца.

Тут он поднял руку, предваряя и пресекая вопросы:

- Об этом не говорят, бытовое явление, опасности никакой; вам, впрочем, стоит в свою очерёдь ходить в караул у шлагбаумов: накануне и в дни молний к монастырю не пускают никого, особенно корреспондентов и туристов. Это то, что вам стоит делать; а вот чего не стоит – писать о молниях в газеты и интернет – нет, вы пишите, оповещайте, однако общество в ответ откажет вам в дровах; в помощи; в талонах на кооперативные товары; так что станете жить на свои средства – как жил прежний хозяин. Пожил он, пожил и продал вам дом – такой, понимаете ли, случай.

Предполагаю, что в прежней жизни я надулся бы спесью, желчью, и немедленно засел бы писать в интернет, но раковина успела вполне объять мягкотелого городского моллюска, придав ему экзоскелет воли и определив верное представление, так что писаний вовне не последовало: я стал и остался добросовестной стороной сделки.

И что молнии? Молнии падали с ясного или хмурого неба по первым дням каждого лунного месяца, всегда в светлое время, по пяти - шести поочерёдно; падали и с громом обрывались над куполами; иногда и нечасто, одна пронырливая огненная полоса проскакивала мимо крестов и проструивалась внутрь монастырских стен, но, судя по отсутствию дальнейших сведений и слухов, не причиняла никакого несчастья. Явление это - как верно выразился полномочный посланец - оказалось "бытовым", стало вскорости привычным, а затем - незаметным. Я, впрочем, отходил в очередь в пару караулов, бродя сотоварищи по пыльной ночной дороге, беседуя и прихлёбывая кооперативный дармовой херес из походной алюминиевой фляги в войлоке. При нас был мандат уполномоченного, но мы не встретили ни туристов, ни корреспондентов, а значит и применить его не пришлось.

Под холмом были лес и речка; в саду - деревья и огород; в доме - печь и обжитые теперь комнаты; и я бродил по всему этому, созидая и открывая. Пришла осень, пошли грибы и я сушил их на нитках; пришла и прошла зима, на удивление многоцветная: над белым холмом и чёрным посёлком стояли сизые дымы, а снег под холмом и небо над нами принимало самые чистые и яркие оттенки; пришла весна, пошли ярмарки - воскресные, на полпути между деревней и монастырём; там я свёл знакомство с Василием - он был хиппарь-перестарок, умелец по скобяному занятию и богохульник.

Однажды мы зацепились языками и привыкли затем беседовать об умственном, придерживаясь терминологии и направлений предыдущей жизни, останавливаясь, как правило, на одном бродячем научном сюжете - математическом прогнозировании исторических процессов. И я, и Василий - каждый со своей стороны, математической и исторической - отдали этой фатаморгане несколько пылких лет своих прежних жизней, так что было о чём: так ветераны войны вспоминают невзятые высоты и неудержанные позиции, горячась и прикидывая задним умом выигрышные варианты действий. В общем, мы крепко сошлись; в одну такую беседу он подарил мне изделие своего теперешнего мастерства, знак расположения: жестяного петушка.
Флюгер, это был флюгер: задорный петушок, снабжённый подобающим вертлюгом, стоял на одной лапе, топорща крылья и хвост и, зримо голосил в небо что-то непотребное (судя по выражению петушиной физиономии). Василий сделал работу талантливую и умелую.

- Вот те гифт - сказал он - пользуй. Эту скобу подожмёшь - трещать будет, даже кроты свинтят.

Здесь около нас кто-то засмеялся. Мы оглянулись; смеялась женщина в простом пёстром платье, с простоватым, но милым лицом; а обок с ней, словно стояла она в проёме каких-то чёрных ворот высились двое статных монастырских послушников.

- Я вас подслушиваю - улыбаясь, призналась она. - Часто подслушиваю. Вы интересно говорите. А можно мне такого же петушка?

Василий пропустил между пальцами длинные седые усы и обещал петушка в следующее воскресенье.

- Спасибо - сказала женщина - я приду. Интересно вы говорите! - И, улыбнувшись на прощание, двинулась дальше, по ярмарке, невысокая пёстрая фигурка в чёрных скобках.

***

Петушок вознёсся над коньком и затрещал; кротов до петушка не водилось, но теперь я был на их счёт спокоен, а птицы скоро свыклись с трескучим пернатым собратом. Но в один день петушок упал, и я увидел его на земле, вернувшись с дальней прогулки по перелескам: некто сбил, погнул, разодрал и оплавил подарок Василия, словно пытался ощипать, выпотрошить, расчленить железную тушку и сварить из неё суп и этот же некто дотла спалил мой дом, так что в тот день я вернулся с прогулки к зрелищу, что в крови каждого русского человека: печная труба среди курящегося пепла. Почти сплошь пепел.
"Дом хороший, сухой" - напутствовал меня прежний хозяин, и он не соврал - дом был сухой и хороший.

***

Меня довели - скорее донесли - до избы уполномоченного; уложили, обутого, на кровать, отпаивали водкой; уполномоченный, не уставая, повторял, что: "уже сообщил куда надо" и "всё будет хорошо", и я повторял за ним: "куда надо" и "будет хорошо". Общество шумело и наскакивало на уполномоченного, толкуя на все лады о молниях, а тот отбивался теми же волшебными фразами: "сообщил куда надо" и "всё будет хорошо". Затем в комнате появился высокий в чёрном и шепнул уполномоченному, и тот наклонился к мне:

- Надо идти. Зовёт.

Мы шли к монастырю - высокий чёрный послушник и я, ставший, кажется некоторой неоформленной мякотью - однако - зачем-то думал я - скобка с одной стороны, значит недописано... соображение моё, впрочем, было совсем не в порядке, так что когда мы подошли к высокой ограде внутри монастырских стен, где у калитки дежурили двое высоких в чёрном, а подле них сидел монах в подряснике, читая какую-то книжицу, я вдруг точно решил, что читает он "Устав гарнизонной и караульной службы" или свежий выпуск журнала "Старшина-сержант", но, конечно, это было совсем не так. А за оградой жил младший брат моего петушка - только не трещал (видно здесь не боялись кротов и не нажали скобы); но жил он основательнее падшего своего родственника. От оси его, от всей линии конька, вниз, шатром, шли цепи - мощные, в потёках рыжей ржавчины и лоскутах блёклого мха, прочно и широко заякоренные в землю, то есть сам домик - ярко-зелёный, с верандой, крылечком, трубой, красной геранью за стёклами и белыми наличниками на окнах стоял под шатром, под внешним тентом из натянутых цепей, словно прикрывшись от непогоды кольчугой. А у крыльца ждала женщина в простом пёстром платье, с простоватым, но милым лицом.

***

Город роился вокруг Комбината, а Комбинат добывал Сырьё, перерабатывал Сырьё в Материал и делал из Материала Продукцию, и не было бога кроме Комбината, и Директор был пророком его, так что она стала посвящена Комбинату с рождения и училась, чтобы стать одной из комбинатских пчёл-работниц в рое жителей моногорода – учётчицей или нормировщицей или кем-то вроде; но пришли иные времена, и Комбинат помер - замер и помер. Но в туше его - в цехах, на складах, в лабораториях, в отвалах - накопилось и осталось множество ценного обилия, так что в город споро сползлись новейшие стяжатели при салотопках; и стали они кромсать дохлого левиафана, вытапливать кусками на ворвань, откачивать спермацет, рыться в поисках амбры. И по городу проросли всякие высокие здания - цилиндры и коробки-параллелепипеды; блестящие на солнце днём, светящиеся изнутри в сумерках. И она стала работать у подножия одного такого цилиндра, потому что попасть внутрь никак не могла, не имея должных для этого природных свойств: красоты, бойкости, наглости, куражу; однако, и у пчелы-работницы есть шанс на фарт - терпение, вязкая привычка думать о том, что перед глазами; а перед глазами - если вздеть очи горе - стоял цилиндр с суетливыми обитателями в чёрных парах и платьях приглушённого тона; а если опустить взор долу - стол с книжками, потому что она нанялась торговать книжками с лотка.

По обыкновению тех лет, с лотка продавались книжки про бизнес и про языческих богов. В первых писали, как человек с улицы сумеет вознестись на самый верх стеклянного цилиндра или параллелепипеда, умея хитрить, пробираться и выставляться в тамошних чёрных роях; во вторых с картинками - живописались блуд, грызня, и запальчивая дурость небесных компаний самого скотского облика. И чтобы отвечать, если спросят покупатели, она читала и первые, и вторые; а когда наступали сумерки, смотрела, как чёрные роятся в высоком стеклянном цилиндре.

Однажды (или мало-помалу) медлительное и цепкое соображение рабочей пчелы объединило немногие явления неброского её бытия в крепкую цепь с единственным выводом: скотообразные на небеси суть то же копошение в цилиндре - то, что зовётся в книгах первого рода "правлением" или "директоратом" или "советом" или "семьёй"; бизнес их, вообще говоря, непостижим, однако все тут как тут: главный с ревнивой супругой и жадными любовницами; начальники по направлениям; курьеры; бойцы; приближённые-выскочки из смертного простонародья; личности их и отношения вполне описаны в книжках с картинками, а в тех, что без картинок даны инструкции, как к ним достучаться - то есть, как им молиться.

Её охватило острое увлечение, вспыхнул кураж; теперь, приходя домой, она отмачивала ноги в тазике (иначе ноги, опухшие от стояния за лотком, противно болели всю ночь) и садилась за схемы по книжным прописям: обращаться к главному? никак нельзя, только порознь к двум грызущимся вторым; одряхлевший приживал при синекуре? стать слушателем, молить, чтобы поведал о былом, о легендах и мифах; супруга главного? безудержно восхвалять, ибо нетверда в самооценке ввиду любовниц... и т.п.

- А о чём ты молила? - спрашивал я. - И как? И кого? И на каком языке, собственно говоря?
- Ни о чём; я же не понимала, что им нужно. Просто надо выставиться, чтобы заметили. Дальше я не знала. В книжках запрещают просить о чём-то. Главное, чтобы заметили. Говорила со всеми по очереди; ложилась, гасила свет и говорила нужные слова. Про себя, не вслух. Имена заучивала. Зачем язык? Они и так всё понимают.
- Я думала: раньше, когда они ходили среди людей, им так и молились. То есть жрецы умели...

Она с улыбкой говорила истину мне, бездомному погорельцу. Всё было так. Жрец манипулировал нижними, паствой. Жрец манипулировал верхними. Первый их навык нашёл продолжение. Второй исчах под саваном сакрального таинства. Она была непререкаемо права: ведь ежемесячно наблюдавшийся и спаливший мой дом факт не нуждался в доказательствах. На сотнях тысяч книжных лотков между всякого печатного хлама лежали ключ и замок; кремень и кресало; динамит и детонатор: адресные книги, истории небесных языческих семейств со всеми нужными подробностями и инструкции от Карнеги с Паркинсоном.

И в каком-то из молитвенных сеансов у неё вышло. Её заметили.
Заметили и отметили.

По крыше ударили бронзовые отливки грубой работы; в асфальт, хрустя костями и расплёскиваясь кровавыми кляксами, впечатались какие-то коровьи - или бычьи? - туши; на припаркованные автомобили гулко упали связки невыделанных дурно пахнущих кож; сырые меха с невыскобленной мездрой, бочки и куски странного вида... Дары небес проламывали кровлю, дробили стёкла, грудились, растекались, воняли, пугали - и перепуганная счастливица, понимая себя причиной, опрометью кинулась от всеобщей паники и, проплутав некоторое время, забилась в угол конторы работодателя, укрывшись на складе тех самых книжек.

Когда бы её наниматель нашёл склад в ином месте, на монастырь не сыпались бы молнии; а значит, прежний хозяин ни за что ни продал бы дома; а значит, я был бы уже мёртв от того, что крылось за моими мигренями - словом, история эта свернулась бы в прошлом, не оставив никакого следа в настоящем. Но склад ютился около электрической подстанции комбината, а подобные места отлично обустроены в смысле защиты от молний, так что когда с неба пошли огненные разряды, она уцелела. А что пошли молнии - немудрено: "Очень я их ругала" - скромное признание; теперь я на себе знаю, как ругается эта рабочая пчела при самых малых непорядках в хозяйстве!

Остаток истории я выслушал на следующий день, потому что к этому месту сомлел от переживаний усугублённых новой картиной мира. Проснулся я уже днём, хорошим и солнечным; в странном доме было тихо и уютно, солнечный свет проходил сквозь шатёр из цепей и ложился на пол и стены причудливыми полосами и пятнами.

- При ветре они звенят - сказала она - а сейчас тихо.

Так же тихо стало и тем, давним утром после первой порции молний, так что она, погодив, решила вернуться домой - но около дома было всё оцеплено, и ходили люди, от вида которых ей стало совсем нехорошо.

И она бежала - куда глаза глядят, ежеминутно ожидая удара сверху или окрика сзади. Доехавши на электричке до конечной станции, она встала на дорогу и пошла - и шла, пока не увидела в вечернем свете наши места: лес, речку, монастырь; и тут, оглядывая кресты на куполах, поняла, что видит единственный, последний, спасительный для неё громоотвод; единственную, последнюю, спасительную для неё ограду и дело теперь за одним: примут ли её за этой оградой?

Она очень просилась на самую чёрную работу и её взяли; через тридцать неполных дней над крестами ударили молнии; потом - через положенный срок - ударили во второй (то есть уже в третий) раз; и она, обученная на учётчицу или нормировщицу или вроде того, написала настоятелю, указав, что следующие молнии пойдут такого-то числа, и если случится - пусть он примет её.

- Они отпускают согласно смете - со знанием дела сообщила она. - По приказу, по графику, в пределах утверждённого расхода.
- А почему отпустили мне?
- Обозлились на петушков. Увидели моего, не попали, обозлились, кинули во второго. Они тоже люди - тут она прыснула, сообразив, что сказала.

Настоятель пригласил её немедленно, выслушал, попросил не отлучаться до следующего раза, а он, тем временем, наведёт справки. Молнии ударили в положенный срок; судя по всему, к сроку поступили и справки; так что начальник монастыря не затруднился с решением.

Он сказал, что держать её здесь насильно никак не может, но отпускать никак не хочет; но может предоставить убежище за оградой и предпринять кое-какие меры предосторожности - в стенах и за стенами.

Ещё он сказал, что был около перевала Саланг, когда там работали боевые машины со смешным именем "Буратино", но говорит об этом не ей, а себе, чтобы прозвучать этими словами вслух, в её присутствии.

***

Кажется, вопрос нашего венчания стал каким-то затруднением в смысле церковных канонов - но нас обвенчали. Теперь зима. Весною нас станет трое. Я собираюсь завести маленький огородик. Настоятель принёс на жёнины именины подарок - круглый стеклянный аквариум с крупной хвостатой рыбкой.

Раз в лунный месяц над куполами бьют молнии: пару раз они проникли к нам, тогда цепи зазвенели и натянулись, а в комнатах приятно запахло озоном.

Должно быть, мне стоит похвалить Василия за отменное исполнение жестяного петушка - настолько искусное, что глумливый вид птицы вывел из себя небесную канцелярию, этих методичных экзекуторов с утверждённой сметой на отпуск огненных батогов.

Но Василий не поймёт. Он атеист.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments