Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

Повесть о влюблённых (1)

Джон Черчилль и Сара Дженнингс. Две главы из книги Уинстона Черчилля, "Мальборо".

Перевод мой.

Глава шестая.

Сара.

1675-76.

В начале семидесятых годов, в английском придворном созвездии засияла новая звезда. Френсис Дженнингс – «прекрасная Дженинс» Грамона – прекрасная, как «Утренняя заря или предвкушение весны»; надменная, учтивая, умеющая владеть собой девушка поступила в услужение к герцогине Йоркской. Скоро вокруг неё завились множество почитателей. Сам герцог поощрял девицу благосклонными взглядами, но стал учтиво и твёрдо отвергнут. Недоступная и незапятнанная, она сияла в этом беспечном, падком на удовольствия обществе.

Отец Френсис, Ричард Дженнингс из Сандриджа происходил из Сомерсетшира; фамилия его издавна имела гербовый щит, но получила геральдический шлем лишь при Генрихе VIII. Одно время они обитали в Хартфордшире, около Сен-Олбанса, в Холлиуэл-хаусе, на берегу реки Вер. Мы знаем, что в 1625 году дедушка Френсис был шерифом графства Хартфордшир и – как потом и сын его, Ричард - неоднократно проходил в палату общин от Сен-Олбанса. За семьёй числились земли в Хартфордшире, Сомерсетшире, Кенте, а их угодья по тем временам могли давать по 4000 фунтов в год. В течение ста лет, сомерсетширское поместье Черчиллей – что очень забавно в свете последовавших событий – входило во владения Дженнингсов.

О вдовой матери Френсис говорят разное. В письмах из Сомерсетшира говорится о «вашей благородной матушке». А в «Новом Аталантисе»[1] она трактуется как ведьма: «знаменитая Мамаша Шиптон, устроившая дочь при Дворе силой и властью своего магического мастерства». Определённо, женщина эта имела скандальную репутацию, страдала от собственного буйного нрава и, поселившись при дворе, нашла в Сент-Джеймском дворце укрытие от злобных кредиторов, кто рыскали вокруг, вооружившись судебными решениями.

---
[1] Политическая сатира скандального содержания, напечатанная в 1709 году.
---

В 1673 году, Френсис ввела в придворный круг сестру, Сару, девочку 13 лет от роду. Младшую Дженнингс назначили в то же семейство – к герцогине Йоркской. Девочка росла и к пятнадцати годам созрела в очаровательную, развитую не по летам девицу. В ней не было ослепительного блеска сестры, она лучилась собственным сиянием: красавица с льняными кудрями; голубыми, живо искрящими глазами; чистым румяным личиком; хорошо очерченным, привлекательным ртом; точёным носиком – с некоторой задорной курносостью. Уже в нежные годы она отличалась хладнокровной самоуверенностью, а потом, по мере взросления, сказалась наследственность, и в девушке забурлил темперамент дьяволицы.

К концу 1675 года она танцует с Джоном Черчиллем на всех балах и званых вечерах. Он, разумеется, был знаком с Сарой и раньше – она ведь работала в Сент-Джеймсе – но однажды, в конце года, в один из вечеров с танцами эти двое полюбили друг друга. Это не была страсть с первого взгляда, но любовь с первого узнавания. И это стало навсегда; за всю доставшуюся им жизнь никто из них не любил потом никого третьего, хотя Сара ненавидела очень многих. Ухаживание стало долгим и трудным. Сара взрослела, наливаясь красотой, властностью, и с ней рос, начиная выказывать себя и характер – волевой, по-женски лукавый, по-мужски предусмотрительный.

В Бленхеймском дворце сохранилась пачка тридцати семи любовных писем: корреспонденция Джона и Сары за трёхлетний период, от 1675 до 1677 года. Ни одно не подписано; ни одно, самым досадным образом, не датировано. Все, кроме восьми писем – его. Сара писала мало, коротко, сердито, почти злобно. Конечно, это не полный её эпистолярий. Были и другие, многие, и - можно предположить – нежные, не в пример сохранившимся, письма. Но, судя по всему, Сара намеренно сохранила только свои воинственные послания. Она просила Джона уничтожить всю её корреспонденцию; наверное, он послушался, и до нас дошла лишь пачка из тридцати семи копий – все её – и оригиналов – все его. В старости, герцогиня Мальборо несколько раз распаковывала и перечитывала эту пачку. Собственные письма Сары собственноручно ею индоссированы: «Копии некоторых моих писем к мистеру Черчиллю, когда я была ещё не замужем & не старше 15 лет». Герцогиня наказала, чтобы после её смерти, бумаги были переданы старшей прислуге, Грейс Ридли, - она была кем-то вроде секретаря Сары - с приказом «сжечь их, не читая». Мы видим надпись, сделанную дрожащим старческим подчерком – удостоверение, что Сара перечитывала письма в 1736 году. И ещё одна надпись, за год до смерти: «Прочла в 1743, намеревалась сжечь, но не могу этого сделать».

Пусть сам читатель судит об этой переписке. В первой связке одни только письма Джона.



Джон - Саре.

* Душа моя, я так переполнен любовью, что яви милость - раз уж тебя не будет сегодня в Уайтхоле, позволь нам увидеться днём. Не стану назначать времени, но дай мне счастье повидать тебя – всё равно в какой час. Ты есть и навсегда останешься драгоценным смыслом всей моей жизни: ведь я, ей-богу, никогда и никого больше не полюблю.

* Я только пришёл, и не ищу удовольствий, кроме одной лишь встречи с тобой. Посему надеюсь, что ты пришлёшь мне весточку и назначишь на вечер свидание.

* Вчера я страдал сильнейшей мигренью и был так плох, что никакие силы не смогли бы вытащить меня из дому – одна только встреча с тобой, потому что весь мир перед тобою одной мало что для меня стоит. И если у тебя нет иных занятий, прошу позволения прийти в восемь.

* Я вообразил, что ты уже проснулась, и осмеливаюсь поэтому узнать – как ты себя чувствуешь? Если твоей ножке лучше, дай мне радость повидаться с тобой этим вечером в гостиной. Молю, дай о себе знать, ведь если я не с тобой, утехой мне одни твои письма.

* Душа моя, это так горько быть против воли там, где нет надежды на встречу; слово чести – я очень тосковал прошлым вечером, и теперь заклинаю тебя: будь добра ко мне, удели мне эту неделю, зови на свидания так часто, как только сумеешь; ведь я теперь приневолен ждать [на этой придворной службе]. Верю, что всё у тебя хорошо и что мы увидимся этим вечером.

* Говорю тебе честно и без обмана: я только что узнал о твоей болезни - причиной тому мой собственный недуг, я ведь и сам был нездоров. Надеюсь, вчера ты оставалась в постели и совершенно поправишься к этому вечеру и если так, надеюсь отлучиться, чтобы прийти к тебе в восемь; послушай, мы не виделись целую вечность. Я люблю тебя так, что совершенно ярюсь, не имея надежды увидеть моего милого ангела, так что молю – черкни мне слово, дай мне блаженство вечерней встречи, а до восьми я, душа моя, брошу все дела и займу себя одними нежными мыслями о тебе.

Надеюсь, ты уже можешь без опаски вставать с постели, а значит, и увидеть меня после обеда; ведь я, ей-богу, люблю тебя всем сердцем и нет мне радости помимо тебя. Я невообразимо люблю тебя, но потерпи, потерпи всего одну неделю и увидишь, как я твёрдо и впредь стану избегать всякой оплошности.

Если ты способна найти счастие в моих благоговении и обожании, ты, должно быть, счастливейшая из всех живущих, а сам я никогда прежде не поднимался до таких высот любви. Я так люблю тебя, что твоё счастье мне куда дороже собственного; и если наши встречи не нужны тебе или огорчают тебя, обещаю, что никогда больше не стану настаивать на свидании. Твоё счастье мне дороже собственного, и я надеюсь: вдруг ты подумаешь однажды обо мне, искренне любящем; вдруг сообразишь, что можно дать мне без всяких хлопот; надеюсь, ты окажешь мне такую милость – то есть дашь знать, что я лучше всех прочих; а я поклянусь в ответ, что никогда не посмотрю ни на какую другую, лишь на тебя, дорогая моя завоевательница; ты держишь меня так, что даже пожелав, я не нашёл бы сил разорвать эти оковы. Молю, дай мне знать о себе; дай мне счастье вечернего свидания.

Прошлым вечером я был на балу, надеясь увидеть ту, что дороже жизни, но напрасно, тебя нигде не было; так что я пробыл там не больше часа и ушёл. Я было сел за письмо, но побоялся разбудить тебя и не стал тревожить.

Непременно ответь, какой из двух щенков лучше и бери его; сука их больше не кормит. Им уже по три месяца, так что они выживут, если поить тёплым молоком. Молю, дай знать о себе и позволь прийти к тебе вечером. Заклинаю, если ты ничем не занята, позови меня [поскорее], потому что без тебя нет мне радости.



Теперь мы увидим, как на их светлый путь упала тень. Мы не можем объяснить причины – было ли это мимолётное облачко или существенная помеха? Мы не знаем причины, не знаем даже и года. Должно понять, что эта переписка затянулась на тысячу дней и счастливо уцелевшие исписанные клоки бумаги открывают нам лишь крохотную часть соприкосновения двух молодых жизней.



* Прошлым вечером я остался в гостиной и ждал, что ты вернёшься; я не желал и не мог уйти один, с потерянной надеждой, не повидав тебя снова: душа моя, я ждал и думал о том, что ты не любишь меня, и не было мне сильнее страдания; но теперь я надеюсь, что ты никогда больше не обойдёшься со мною так дурно. Я ничем не заслужил такого, ведь я хочу лишь одного - любить тебя до конца дней. И если ты дорожишь моей любовью, разреши мне видеться с тобой почаще, так часто, как сможешь; поверь, я нахожу в тебе новое очарование с каждым свиданием, так что не злись и не слушай всякую ложь, что распускают обо мне – честью клянусь, что не просто люблю тебя, а люблю по гроб жизни. Молю, найди время до церковной службы и пришли мне записку, пока не успела отправиться в храм.

* Прошлым вечером я провёл час с лишним в опочивальне, ожидая тебя в каждом, кто появлялся в дверях, а потом пошёл к миссис Бронли, и увидел у неё миссис Муди, и последняя сказала, что ты осталась с сестрой, и не появишься этим вечером; тогда я пошёл в Уайтхол, чтобы узнать у герцога, что ты не появишься и там – и мне незачем стало оставаться в Сент-Джеймсе. Потому что я хотел увидеть тебя и только тебя, и буду любить тебя беспредельно и вечно. Умоляю, дай о себе знать и благослови этот вечер свиданием. Надеюсь, тебе пришёлся корсаж; уверяю тебя, что второго такого нет во всей Англии.

* Душа моя, после того, что случилось, я ушёл с тяжёлым как никогда сердцем. Я люблю тебя всем сердцем и душою и пока я жив, ты не найдёшь никакого повода в том усомниться. Если ты станешь недобра ко мне, я не смогу жить – так сильна моя [к тебе] любовь; ведь ты жизнь моя, душа моя, ты всё, что я имею; ты - единственное, что я ценю во всём мире; так что не будь неблагодарна и не молчи в ответ на письма. Простое милосердие требует не только отвечать, но отвечать нежно, во имя спокойствия моей души. Если бы я умел подобрать нужные для изъявления такой любви слова, ты не смогла бы отмолчаться от писем, что я орошаю слезами, но полюбила бы меня так, как я, клянусь, обожаю тебя.

И чтобы показать, как ложно ты честишь меня, осмелюсь попенять тебе на тебя же: ты отвернулась от меня и ушла из герцогининой гостиной со всем возможным презрением. Пусть мне и было больно, но я не стану больше сетовать на такое поведение, раз оно тешит твой весёлый нрав. Я не могу понять, что ты вообразила у герцога, когда сказала, что я смеюсь над тобой: я не делал ничего подобного и только стыд удержал меня тогда от рыданий. А [что] до поспешного бегства в парк после твоего ухода, я простоял там минут пятнадцать, поверь мне, в полном беспамятстве. Там, в Уайтхоле, ты сказала, чтобы я больше не приходил, так что я дважды наведывался к герцогу с чёрного хода но не нашёл миссис Муди; а когда пришёл к милорду Дюрасу, то не остался со всеми, а снова вышел через чёрный ход и ушёл пешком, приказав коляске ехать следом, желая увидеть свет в твоём окне, но света не было. Если бы ты прочла в моём сердце, то не сказала бы жестоких слов о том, что я не люблю тебя, потому что несмотря ни на что я люблю тебя и только тебя одну. И если я могу ещё надеяться на блаженство вечернего свидания, дай мне знать и поверь, что я истинно счастлив лишь рядом с тобою.



Так проходило время; пламенные ухаживания затянулись на целый год и, должно быть, заняли большую часть следующего года. Сестра Сары, Френсис, успела отвергнуть многих воздыхателей, отмеченных знатностью и даже королевским родством и стать женой лорда Гамильтона: приятного, достойного, но хворого человека. Сара, в преддверии семнадцатилетия, осталась предоставлена самой себе. Она выгнала прочь матушку, а человек, страстно любивший её, и любимый ею всё не отваживался на решительное слово.

Тем временем возобновилась война. Немногие сохранившиеся записи о жизни Джона Черчилля в 1675, 1676 и 1677 годах непротиворечиво отрицают дальнейшее его участие в континентальных боях. Его имя не отыскивается в описаниях военных операций. В мае 1675 года, бывший полк Джона, поредевший без свежих пополнений, влили в Королевский Английский полк Монмута. Это недвусмысленно указывает, что Черчилль не воевал в кампании того года – ни с Тюренном, нигде.

В августе мы находим его спешащим в Париж. Мы можем лишь догадываться о цели этой поездки. В 1673 году Джон стал постельничим герцога Йоркского. 9 августа 1675 года, французский посол в Англии отправил Людовику XIV отчёт о встрече с Джеймсом: герцог испрашивал у французского короля срочную субсидию в помощь брату – деньги освободили бы последнего от нужды созывать парламент. Учитывая, что через четыре года Джеймс послал хорошо известного в Версале Черчилля в Париж ровно с такой же просьбой, можно допустить, что и в 1675-м Джон отправился во Францию, чтобы подкрепить на месте прошение своего господина. Дату отъезда Черчилля из-за границы можно выяснить по выписанному разрешению на беспошлинный вывоз из Франции серебряного блюда. В сентябре 1676 года мы видим Джона в Лондоне, в составе военного трибунала, чинившего суд над офицером за покушение на плимутского губернатора. Всё сказанное говорит за то, что Черчилль провёл эти годы главным образом при дворе, постепенно втягиваясь в дипломатическую работу и занимаясь своими обычными обязанностями в хозяйстве герцога.

В конце 1675 года, герцог Монмут разгневался на подполковника своего Королевского Английского полка – полк тогда действовал против голландцев вместе с французской армией – и предложил Людовику XIV заменить подполковника Черчиллем. На это же место претендовал и Джастин МакКарти, племянник герцога Ормонда; он – тогда прапорщик – состоял при Февершеме в дни осады Маастрихта. Французский посол Куртен доложил Лувуа о самом деле вместе с дотошной и пикантной историей любовных приключений Джона. Военный министр ответил, что Черчилль, кажется, слишком падок на дам, чтобы отдавать все свои силы полку. Он - добавил Лувуа - «найдёт лучшее удовлетворение у богатой и увядшей прелестницы, нежели у монарха, кто не желает видеть в своей армии бесчестных и обесчещенных паркетных офицеров». Куртен, однако, объяснил, что Черчилль куда способнее конкурента; пост без дальнейших колебаний предложили Джону - и сам Джон отверг назначение. «Мистер Черчилль – здесь посол уже не пересказывает старые сплетни, но точно свидетельствует – предпочёл не идти подполковником в полк Монмута, но остаться слугой очаровательной сестры [Сары Дженнингс] леди Гамильтон». Марс спасовал перед Венерой – безоговорочно, но не навсегда.

В том же, 1676 году, сэр Уинстон Черчилль с супругой озаботились привязанностью сына к Саре Дженнингс. Они не видели для сына карьеры помимо женитьбы на деньгах. Красивый юноша-герой вполне мог на это рассчитывать. Родители выбрали ему партию – Катарину Седли, дочь и наследницу сэра Чарльза Седли, человека, известного своими умом и богатством. Катарина, как и Джон, служила у герцога Йоркского. Девица умела располагать к себе особыми средствами: ею не восхищались, но симпатизировали, одновременно побаиваясь. В конечном счёте, после краха матримониальных надежд родителей Черчилля, она, в некотором смысле, поменяла местами шафера с женихом, и стала любовницей герцога Йоркского.

Должно быть, Сара быстро разобралась в этой брачной махинации. Как Джон приспособился к наступившим обстоятельствам, как это откликнулось в любовной их переписке, нам неведомо. Определённо, сэр Уинстон с супругой убеждали сына серьёзнейшими, практическими аргументами, присущими многим подобным беседам во многих семьях. Мы можем вообразить некоторую часть этих доводов.

«Ты ступил на подножие карьерной лестницы. Ты успел подняться на несколько важных ступеней. Каждый скажет, что у тебя большое будущее. Каждый знает, что у тебя нет ни пенни, только рента да жалование. И зачем рушить будущее ради пустой прихоти? Катарина Седли более чем достойная партия. Эта девушка не уступит никому, в любом окружении. Герцог внимательно слушает её речи, весь двор смеётся её остротам. Она повсюду принята. Красота женского ума – в глазах зрелого человека - ничуть не уступает телесной. Сэр Чарльз несомненно богат; он солидный, основательный человек с превосходными поместьями, обширными акрами, скверным здоровьем и единственной дочерью. Если за тобой окажутся его состояние и её дальновидность и юмор, ты позабудешь все тревоги, гложущие теперь твою жизнь; всю бедность, что с тобою от рождения. Ты не склонишься ни перед кем, твоя карьера станет верным делом».

«Затем, ты и вправду думаешь, что эта маленькая Дженнингс станет тебе хорошей спутницей? Она ещё дитя, едва перешедшая половину твоего возраста, но уже вулкан и мегера. Посмотри, как она помыкает тобой – как лакеем. Ты рассказал нам достаточно о ваших отношениях – то же говорит и весь двор – чтобы мы поняли: она просто оскорбляет тебя, крутит тобою, как хочет, ради самопрославления. Разве она не говорила имяреку на прошлой неделе, что может заставить тебя делать и то, и сё, и что угодно? Прислушайся к словам поживших людей: если бы у неё оказались все деньги Катарины, мы всё равно отговаривали бы тебя от этого глупого шага – ради твоего же душевного спокойствия. Такой выбор совершенно не вяжется с твоим характером, он противен твоим экономным привычкам – ты никогда не вводил нас в расходы и жил собственными средствами – со всей твоей разумностью и заботой о будущем. Ты предполагаешь сделать глупость, но мы уверены, что на такую глупость ты не решишься никогда».

«Подумай, наконец, о ней. Ты вправду думаешь осчастливить её таким браком? Она пришла ко двору по хорошей протекции. Она не идёт в сравнение с сестрой, но может рассчитывать на жениха из пэров. На того же графа Линдсея, кто даст ей прекрасное положение. Он очень к ней внимателен. Разве её удовлетворит рай в шалаше? Зачем ей обременяться тобой, деревенщиной, и уйти с тобою на дно? Поверь, сын: я, твой отец, - так вполне мог говорить сэр Уинстон – ограбленный Круглоголовыми, отлучённый от родовых земель за лоялизм, пережил тяжёлые времена. Я ничего не могу дать ни тебе, ни твоей невесте кроме уголка у нас, в Минтерне. Ты знаешь, каково нам там живётся. Как она примет это? У нас, на деле, никогда ничего не было – кроме гордости. Теперь тяжёлые времена. И лучших не предвидится. Пустившись в это дикое предприятие, ты разрушишь её жизнь и свою собственную; отяготишь всех нас невыносимой, как теперь понимаешь, ношей. Я собираюсь к сэру Чарльзу на следующей неделе. Он о тебе высокого мнения. Он слышал о тебе от французов. Они говорят, что среди молодёжи нет лучшего мастера сухопутной службы. Я, самое большее, командовал ротой кавалерии, а ты, не дожив и до половины моего возраста, почти генерал. Но ты ведь не собираешься помимо прочего бросить и военную карьеру?»

Насколько Джон уступил отцовым настояниям? Он не был образцом добродетели. Всё вокруг тонуло в коррупции, при интригующем дворе цвёл брачный рынок. В те дни, родители Англии строили судьбы своих детей на современный французский манер. Возможно, что сам Уинстон был помолвлен в четырнадцать или пятнадцать лет и прожил затем долгую и счастливую жизнь в браке. Но мы не верим, что Джон отказался от своего намерения, хотя бы временно. Определенно, устояла и его любовь. Он, несомненно, взвесил все опасности выбранного курса, тревожась о будущем. Главною чертой его ума была дальновидность. «В самом цветении юности – пишет Маколей – он любил барыш больше вина и женщин». И всё же, больше всего на свете он любил Сару. Но как им жить в браке? Вот вопрос – жестокий, леденящий, банальный, неумолимый; вопрос, бьющий всю его мудрость, цепенящий его язык.

А положение Сары, узнавшей о брачных негоциациях, видящей в любимом отстранённость и подавленность, было самое скверное. Её прозорливый женский глаз застолбил Джона в собственность – раз и навсегда. Теперь объявившиеся житейская мудрость и материальные соображения грозили оторвать его от неё. Между влюблёнными стали расти барьеры, но тут вмешалась истина – правота её намерений – и это спасло всё. Мягкое обращение с Джоном могло окончиться для Сары фатальным крахом. И она развернула против него несокрушимый, сверкающий байонетами фронт. Она пустилась в крайности, переходя от изъявлений совершенной любви и полного единения к насмешкам и яростным выпадам, выказывая эмоции редко встречающейся силы. Несомненно, что время от времени, такое публичное самоистязание становилось для неё невыносимым. На Сару обратились десятки пытливых, понимающих взоров. Над муками её надсмеивались; посол Франции написал глумливое письмо о Джоне и Саре для версальских сплетников:

* В прошлую пятницу необыкновенно похорошевшая сестра леди Гамильтон явилась на маленький бал у герцогини Йоркской с намерением не танцевать, но устраивать истерики. Её кавалер, Черчилль, сообщил, что, снедаемый чахоткой, он должен ехать на здоровый воздух во Францию. Хотел бы я быть таким же немощным, как он. По-правде, он бежит из-за интриг. Отец толкает его к женитьбе на одной своей родственнице, очень богатой и крайне уродливой, и не одобряет брачных покушений сына на мисс Дженнингс. Говорят, младший Черчилль к тому же и немало алчен; я слышал от разных придворных леди, что он изрядно обобрал герцогиню Кливлендскую, передавшую ему по меньшей мере 100 000 ливров. Говорят также, что он порвал с ней, и теперь она пытается вызвать его во Францию, чтобы восстановить отношения. Если Черчилль пересечёт Канал, она сумеет устроить связь заново. Пока же она пишет герцогине Сассекской любезные письма, заклиная последнюю удалиться с мужем в деревню – совет, подсказанный собственным опытом.



Так пишет Куртен. Примем в расчёт его известное пристрастие к скандалам и вкус к острому: но здесь он открывает нам вполне определённое положение вещей. Письмо датировано 27 ноября 1676 года. Мы видим, что отношения Джона и Барбары прекратились; что Черчилль-старший заставляет сына жениться на Катарине Седли; что Джон терзается по Саре, но, понимая всю свою нищету, не решается на сватовство; что она негодует на его нерешительность, страдает в соперничестве, мучается неопределённостью, претерпевает от сплетен. Мы видим всё её великолепие в затянувшемся испытании. Мы – единственный раз на этих страницах – видим, как Джон замышляет бегство с поля брани; от непроглядных при всей его проницательности трудностей. Верно говорят о тернистом пути истинной любви. И, тем не менее, в следующей главе, путь этот приведёт влюблённых к их сокровенному желанию.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments