Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

Редьярд Киплинг. "Война сахибов". ч 2.

Редьярд Киплинг

Война сахибов.

пер. Crusoe. ч. 2.


Наутро Курбан-сахиб с десятью людьми выехал на разведку окрестностей. В те дни дуромуты двигались медленно. Мы отяжелели от зерна, фуража, телег и стремились поскорее оставить всё это в каком-нибудь городке и, налегке, заняться неотложными делами. Курбан-сахибу приказали поискать короткий путь в стороне от пути движения. Мы опередили главные силы на двадцать миль, и вышли к жилищу у подножия большого кустистого холма; задворки этого хозяйства выходили на сухое русло, наллу – на здешнем языке «донга» - а сангар, загородку для скота, они называют «крааль» - и такой крааль из старых мшистых камней стоял на переднем дворе. По сторонам крыльца росли два колючих, вроде акации, дерева, в цвету золотистых цветов; и кровля была соломенная. Щебнистая дорога спускалась к дому со второго кустистого холма. На веранде сидел старик с белой бородой и бородавкой на левой стороне шеи; с ним толстая женщина со свинячьими глазками и свинячьим подгрудком, и третий - умалишённый высокий юноша. Голова его была не больше апельсина, а ноздри изъедены болезнью. Он смеялся, пускал слюни и, корча рожи, резвился перед Курбан-сахибом. Мужчина принёс кофе, а женщина достала пурваны от трёх генерал-сахибов – аттестации миролюбия и доброй воли. Вот эти пурваны, сахиб. Ты знаешь генералов, поставивших подписи?




- Они клялись, что бурцы ушли из этих мест. Подняли руки и присягнули. Подходило время ужина. Я стоял у веранды с Сикандер-Ханом, и патан водил носом, словно ищущий след шакал. Затем он взял меня за руку и сказал: «Смотри туда. Гляди, солнце блестит в стекле – в окне, откуда сигналили прошлой ночью. Та и эта ферма стоят в прямой видимости» - он вглядывался в густоту кустов на заднем за домом холме, сопя и принюхиваясь. А идиот с усохшим черепом заплясал вокруг меня: он запрокидывал голову и, глядя на крышу, хохотал словно гиена. Толстая женщина заговорила нарочно громким голосом, словно желая отвлечь нас от какого-то шума. Потом они угомонились, а я притворился, что ищу воды для чая, пошёл на задворки и увидел позади дома тёплый конский навоз на истоптанной копытами земле и между этих, совсем свежих, следов, валялась оброненная обойма. Курбан-сахиб окликнул меня и спросил на нашем языке: «Стоит ли пить здесь чай?» - и я ответил, понимая, о чём он спрашивает: «Окрест здешней кухни крутятся много чужих поваров. На коней, и прочь отсюда, сын». Я вернулся в дом, и Курбан-сахиб с улыбкой сказал жирной хозяйке: «Займись готовкой, а мы распряжём лошадей и вернёмся ужинать», и, уже шёпотом, приказал нашим: «Уходим!» Нет. Он не взял на прицел старика и жирную женщину. Он не имел такого обыкновения. Один глупый и голодный дуромут стал во весь голос обсуждать приказ об отступлении, и стрельба настигла нас ещё у коновязи – они палили, просунув винтовки сквозь солому кровли. Мы скакали по щебневой дороге, а бурцы стреляли из нуллы за домом, с холма за нуллой, с крыши дома – стреляли очень часто, как будто бы с холмов гремели барабаны. Сикандер-Хан, пригнувшись к луке, сказал: «Это музыка не для нас одних, она для всех дуромутов» - и я ответил: «Спокойно. Держи место!» - его место было позади меня, а я скакал за Курбан-сахибом. Но эти новые пули прошивают по пяти человек в колонне! Нас не подбили – ни одного из нас – все добрались до холма, утыканного скалами, и рассеялись под укрытие камней. Тогда Курбан-сахиб обернулся в седле и сказал: «Поглядите на старика!» Тот стоял на веранде, часто паля из винтовки; а позади него жирная женщина и идиот – оба с ружьями. Курбан-сахиб рассмеялся, а я прикрыл его и обхватил руками, но – смерть его была записана на этот час. Пуля проскользнула в живот под сгибом моего плеча. Я опустил его на землю, уложил между двух склонённых скал – Курбан-сахиба, моего Курбан-Сахиба! Из нуллы за домом и с холмов валили бурцы – больше сотни – и Сикандер-Хан сказал: «Вот, теперь мы видим, о чём разговаривали ночные сигналы. Дай мне винтовку». Он поднял винтовку Курбан-сахиба – на этой войне сабли носят лишь дураки и доктора – и пристроился поработать из положения лёжа, но Курбан-сахиб повернулся на траве и приказал: «Не сметь! Это война сахибов!» и поднял руку – вот так; а потом повернул на меня глаза, и я дал ему воды – чтобы скорее отошёл. И когда он пил, душа его получила увольнение…

- Вот как шёл бой, сахиб. Дуромуты залегли на хребте, что шёл с севера на юг к главным нашим силам; а бурцы стремились по лощине с востока на запад. Их было больше сотни, а наших – десять, но мы удерживали бурцев в низине, а сами быстро отходили по хребту на юг. Я увидел, как три бурца проскочили открытое пространство, снова скрылись и открыли плотный огонь по камням, нашему укрытию, но дуромуты вели себя умно, не высовывались и отходили дальше и дальше, строго на юг, так что шум боя катился в южном направлении, а с юга до нас доносились удары больших пушек. Потом, уже в кромешной темноте, Сикандер-Хан нашёл среди скал старую шакалью нору, и мы задвинули туда тело Курбан-сахиба. Сикандер-Хан взял бинокль, а я – носовые платки, несколько писем и особую вещь – я знал, что он всегда носит её на шее; всё это со мной, завёрнуто в платок, и Сикандер-Хан тому свидетель. Мы с ним дали некоторую клятву и лежали, оплакивая Курбан-сахиба. Сикандер-Хан рыдал до рассвета – даже он, патан, магометанин! Канонада гремела на юге всю ночь, а когда занялся рассвет, лощина кишела бурцами, конными и на повозках. Они собирались к дому, и мы глядели на всё через стёкла Курбан-сахиба: старик – я понял теперь, что мулла – благословлял их и молился о святой войне, вздев руку; жирная женщина разносила кофе; идиот скакал между всеми и целовал коней. Потом они засуетились, рассеялись по холмам и скрылись; из дому вышел чёрный раб и вымыл порог чистой водой. Сикандер-Хан разглядел в бинокль, что он смывает кровавые потёки и, смеясь, сказал: «В доме остались раненые. Для нашей мести всё готово».

- Около полудня с южной стороны поднялся тонкий, высокий дым – так горит дом, если смотреть издалека в солнечную погоду – и Сикандер-Хан, умевший взять азимут в холмах, сказал: «Наконец-то. Наши жгут дом этого сигнальщика, торговца тыквами». А я ответил: «Что за нужда, если моего сына убили? Дай мне выплакаться». Дым поднялся высоко, и я разглядел, как старик заметил это с веранды и тряс в ту сторону кулаками. Мы лежали на гребне до вечера, не прикасаясь к воде и пище – потому что поклялись не пить и не есть до окончания дела. У меня осталось немного опиума, и я дал половину Сикандер-Хану – он ведь любил Курбан-сахиба. Когда стало совсем темно, мы наточили сабли о мягкую скалу, смочив камень водой – вышла хорошая заточка - сняли обувь, и, тихо спустившись к дому, заглянули в окно. Старик читал книгу; женщина сидела у очага, а идиот лежал на полу, положив ей голову на колени – он считал пальцы и смеялся, и она смеялась с ним. Я узнал в них сына и мать, и тоже засмеялся, потому что догадался об этом прежде и сумел выпросить её жизнь и тело у Сикандер-Хана, когда мы спорили о дележе. Затем мы вошли с саблями наголо… Знаешь, эти бурцы не понимают клинка – старик кинулся в угол за винтовкой, но Сикандер-Хан остановил его, ударив плашмя по рукам; старик осел на пол и поднял руки, а я приложил палец к губам, требуя тишины. Но женщина заголосила, во внутренней комнате кто-то задвигался, дверь открылась, и на пороге объявился человек с забинтованной головой, теребя в руках ружьё. Его голова покатилась за дверь, и никто не вошёл следом. Отличный, замечательный – для патана – удар. Все затихли, уставившись на отпавшую голову, и я велел Сикандер-Хану: «Ищи верёвки! Я не замараю меча даже и в почесть Курбан-сахибу». Он поискал, принёс три длинных кожаных ремня и сказал: «Внутри четверо раненых; все, разумеется, с генеральскими свидетельствами», и засмеялся, разматывая верёвки. Потом я связал старику руки за спиной; пришлось связать и идиота – он глумился надо мной и пытался вцепиться в бороду. Тут жирная женщина со свинячьими глазками и свиным подгрудком кинулась бежать и Сикандер-Хан спросил: «Рубить её или вязать? Она твоя по уговору». А я ответил: «Погоди. Она на привязи. Открой дверь». Я вытолкал этих двоих через веранду в чёрную тень колючих дерев, и она приползла следом, на коленях, валялась по земле, хватала мои лодыжки и выла. Сикандер-Хан сходил за лампой, сказав, что будет прислуживать и освещать пиршество, а я подыскал ветку, способную выдержать плод. Но женщина немало мешала мне всякими криками, приставаниями и суматошными разговорами на их языке и я ответил ей на моём языке: «Я теперь бездетный из-за твоего вероломства, а мой сын был славен среди мужей, и любим женщинами. И он стал бы отцом мужчины – не животного. У твоего впереди много дней жизни, куда больше чем у меня, но дни эти уйдут в уплату моего великого горя».

- Я помешкал, пристраивая петлю на шее кретина, потом перекинул конец верёвки через сук, а Сикандер-Хан поднёс лампу, чтобы женщине стало получше видно. И тогда, безо всякого знака, в полутени света нашей лампы встал дух Курбан-Сахиба. Он прижимал одну руку к телу, к месту, куда вошла пуля, а другую протянул вперёд, вот так, и сказал: «Нет. Это война сахибов». И я ответил: «Погоди сын, и ты уснёшь спокойно». Но он подошёл ближе и, по обыкновению, глядя мне в глаза, повторил: «Нет. Это война сахибов». Тут Сикандер-Хан сказал: «Разве это так трудно?» - поставил лампу, подошёл ко мне и стал выбирать слабину верёвки, но тогда дух Курбан-сахиба оказался в шаге от нас; он, кажется, злился и сказал в третий раз: «Нет. Это война сахибов». Слабый порыв ветра задул лампу, и я слышал, как в темноте стучат зубы Сикандер-Хана.

- Так мы стояли, бок-о-бок, сжимая в руках концы верёвок, и долгое время не могли вымолвить и слова. Наконец, Сикандер-Хан открыл флягу, стал пить; и, смочив пересохший рот, повернулся ко мне со словами: «Теперь мы свободны от клятвы». Я выпил воды, и мы стояли, не сходя с места, ожидая рассвета. Сразу после третьих петухов издалека послышался цокот копыт, шум орудийных колёс, а с первым светом на пороге дома разорвался снаряд; соломенная крыша веранды упала и загорелась под окнами. И я сказал: «Что будет с ранеными бурцами в доме?» - и Сикандер-Хан ответил: «Мы слышали приказ. Это война сахибов. Стой, где стоишь». Ударил второй снаряд – верное направление, но недолёт – и осыпал нас землёй; а затем прилетели десять маленьких, быстрых, из пушки, что говорит как бормотун-заика – да, пом-пом, верно, сахиб, – и фасад дома сложился складкой, вниз, так нос наползает на подбородок беззубого старца, и медленно лёг на землю. Сикандер-Хан сказал: «Если тем раненым судьба умереть в огне, так и будет, а мне вольно делать, чего хочу» - и пошёл на задворки дома, и скоро вернулся; а с ним – четыре раненых бурца; двое были так плохи, что ползли. Я спросил: «Чего это они?» - «Я не дал им ни слова, ни знака – ответил Сикандер-Хан – Они идут за мной, надеясь на милосердие». – «Это война сахибов – сказал я – и пусть они дожидаются милосердия сахибов». И они лежали на земле, четверо раненых и идиот, и женщина лежала под колючим деревом, а дом полыхал. Потом начался знакомый звук рвущихся под стрехой обойм – выстрел, ещё один, трескотня, сплошной грохот; солома летела во все стороны, и пленные стали уползать – подальше от огня, пепелившего деревья, от летящих кирпичей и щепы. Но я сказал: «Терпите! Терпите! Вы же сахибы на войне сахибов, о сахибы. И вам не было приказа уходить с войны». Они не поняли ни слова. Но терпели и остались в живых.

- Первыми прискакали пять человек из команды Курбан-сахиба. Один прежде плавал за лошадьми в Калькутту и говорил на моём языке. Я рассказал ему всю историю на простом урду, понятном для сахибов такого склада; и, в конце, добавил: «Здесь нас застал приказ мёртвого – это война сахибов. И пусть теперь дух моего Курбан-сахиба видит, как я передаю сахибскому правосудию этих сахибов, кто сделали меня бездетным». И я передал ему концы верёвок и упал наземь без сознания – душа моя была переполнена, а живот – пуст, если не считать малой толики опиума.

- Дуромуты положили меня на повозку к раненым и, немного погодя, я узнал, что два дня и две ночи прошли для них в беспрерывном бою. Это была одна большая ловушка, сахиб, и отряд Курбан-сахиба попал в одну лишь небольшую переделку на самой обочине сражения. Они были очень злы, эти дуромуты, - отчаянно злы. Я не встречал, чтобы сахибы так злились. Они похоронили Курбан-сахиба по всем правилам его веры на вершине хребта, над тем самым домом; и я прочитал молитвы нашей веры; и Сикандер-Хан помолился на свой лад и украл пять сигнальных свечей с тремя фитилями каждая; и могила пылала огнями, как надгробие святого в Пятницу. Всю ночь он горько плакал, и я с ним; он обнимал мои колени и просил дать что-нибудь на память о Курбан-сахибе. Я отрезал ему половину платка – не шёлкового, тот был подарком некоторой женщины; ещё я отдал мундирную пуговицу и маленькое стальное кольцо, грошовое, Курбан-сахиб носил на нём ключи; Сикандер-Хан поцеловал дар и спрятал его на груди. Остальное у меня, в этом маленьком узелке; прочий его багаж я возьму в Кейптауне – вместе с четырьмя рубашками, посланными в прачечную. Я не успел их забрать до отъезда по стране. Всё это я отдам моему полковнику-сахибу в Сиалкоте, в Пенджабе. Ведь мой сын мёртв – мой баба мёртв! … Я хотел уехать раньше, после его смерти оставаться не было нужды, но мы вели дело далеко от железной дороги, и дуромуты были мне как братья, и я стал смотреть на Сикандер-Хана, как на некоторого друга; он дал мне лошадь; я скакал с острелахами по стране, но жизнь ушла из меня. Кем я только ни был – дневальный, чапрасси (посыльный), повар, уборщик – какая теперь разница. Но однажды я всё-таки засмеялся. Мы вернулись через месяц, сделав широкий круг по долине. Я знал здесь каждый камень и поднялся к могиле; один умный сахиб из дуромутов (часть наших задержалась на неделю, проучить местных с пурванами) вырезал на большой скале памятную надпись. Они перевели мне её – там шутки из тех, что любил сам Курбан-сахиб. О. Вот надпись, хорошая копия на бумаге. Прочти вслух, сахиб, я объясню. Здесь две шутки, обе хорошие. Читай, сахиб:

В память Уолтера Десайза Корбина.
Капитана 141-го Пенджабского кавалерийского полка
Сиречь Гургаон Риссала. Марш-марш, Сахиб!
Он был предательски застрелен около этого места
При потворстве Хендрика Дирка Юса, теперь покойного,
Священника, кто троекратно давал присягу на нейтралитет
И Питом, сыном последнего.
И мы, кто любили его
Сделали то немногое, что смогли

- Ха! Это первая шутка. Жаль, что сахиб не видел этого «немногого!»

В малое возмещение нашей потери.
Si monumentum requiris circumspice. [9]

- А в этих словах вторая шутка – те, кто пожелают увидеть настоящий памятник Курбан-сахибу должны взглянуть на тот дом. Но, сахиб, там нет дома – нет и колодца, нет пруда, дамм, как они говорят; ни яблони; ни курёнка. Ничего, сахиб, кроме двух обгоревших деревьев. Там пустыня, сахиб, сухая – как мои руки – как моё сердце. Пусто, сахиб – всё пусто.

-----
[9] «Если ты ищешь памятник — просто оглянись вокруг», цитата, надпись на могиле Кристофера Рена.








Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments