Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

Редьярд Киплинг. "Война сахибов". ч1.

Редьярд Киплинг

Война сахибов.

пер. Crusoe. ч 1.

- Пропуск? Билет? Увольнительная? – У меня одна эта бумага, разрешение на риейл от Крунстата до Стелленбоша – где лошади; там я получу расчёт, оттуда я вернусь в Индию. Я – я воин Гургаон Риссала (это конный полк), Сто и Сорок Первый полк Пенджабской Кавалерии. Не тесните меня в гурт этих чёрных кафиров. Я сикх – я государственный воин. Лейтенант–сахиб не разумеет моей речи? Есть в этом поезде хоть один сахиб, кто объяснит – я, воин Гургаон Риссала, еду по своим делам, по этой проклятой земле, где не сыщешь ни муки, ни масла, ни имбиря, ни красного перца, ни должного уважения к сикху? И где не найдёшь помощи? … Благо Богу, вы нашлись, сахиб. Покровитель бедных! Небеснорождённый! Скажите молодому лейтенанту-сахибу – я Умр Сингх, я служу – я служил Курбан-сахибу, но он теперь мёртв, и я еду в Стелленбош, где лошади. Запретите ему толкать меня в стадо чёрных кафиров! … Я посижу тут, на платформе, пока Небеснорождённый объяснит дело молодому лейтенанту-сахибу, кто сам не разумеет нашего языка.

*****

- Какие отданы приказы? Молодой лейтенант-сахиб не возьмёт меня под арест? Хорошо! Я еду в Стелленбош следующим тирейном? Хорошо! Вместе с Небеснорождённым? Хорошо! Теперь я на весь день слуга Небеснорождённого. Не угодно ли Небеснорождённому присесть? На платформе никого; я подвяжу одеяло за угол – вот так; сегодня припекает – хотя и не как в Пенджабе: у нас, в мае месяце, солнце злее. Подопру его – так; и подложу сена – хорошо; теперь у Благородного есть место и отдых, а потом Бог пришлёт нам тирейн до Стелленбоша. …

- Знает ли Благородный о стране Пенджаб? Лахор? Амритсар? Может быть и Аттари? Моя деревня севернее Аттари, три мили по полям, рядом с большим белым домом – он выстроен наподобие какого-то жилища Великой Королевы – только – только я запамятовал имя. Не вспомнит ли Благородный? Сирдар Даял Сингх Аттаривала! Да, этот человек; но почему Благородный знает? Рождён и вскормлен в Хинде? О-о-о! Совсем другое дело. [1] Сахиба нянчила женщина из Сурата, что у Бомбея? Незадача. Надо брать няньку с гор; лучших не бывает. Лучшее место на свете Пенджаб. Лучшие люди на земле сикхи. Да, Умр Сингх, так меня зовут. Пожилой человек? Да, я пожилой человек. И всё ещё воин? Да – да. Если не веришь, сахиб, взгляни на мой мундир. О – о; сахиб смотрит очень придирчиво. Все знаки различия давно спороты, но – по-правде – это не обыкновенная форма военного человека, и – у сахиба острый глаз – этот след, чёрный след от нагрудной серебряной цепи, от долгой носки. Сахиб говорит, что солдаты не носят серебряных цепей? Нет. Солдаты не носят Беритиш Индия Орден? [2] Нет. Сахиб, верно, работал в пенджабской полиции. Я уже год как не воин, я был слуга своему сахибу – посыльный, дворецкий, метельщик; тот и другой и всё вместе. Сахиб говорит, что сикхи не бывают лакеями? Верно; но я служил Курбан-сахибу – моему сахибу – и он мёртв, уже три месяца как мёртв!

-----
[1] Когда Умр Сингх понимает, что перед ним англичанин, рождённый в Индии, он тотчас отбрасывает льстивые и отчасти иронические обращения к непонятному работнику британской гражданской администрации («Небеснорождённый», «Благородный») и переходит на одну форму – «сахиб», то есть уважаемый, но во многом равный.

[2]Орден Британской Индии, за долгую, верную и достойную службу.
-----

*****



- Молодой – румяный – голубоглазый; немного приподымался на носках и хрустел пальцами, когда чему-то радовался. Таким же был и его отец, помощник комиссара в Джаландхаре – во времена моего отца; я скакал тогда с Гургаон Риссала. Мой отец? Джвала Сингх. Сикх из сикхов – дрался с англичанами при Собраоне, всю жизнь носил шрам того боя, так что мы в родстве, почти кровном, я и мой Курбан-сахиб. Да, я начал солдатом – и памятую производство в капралы уланов: в тот день отец подарил мне гнедого жеребца, племенного, своей конюшни; а он был маленький баба, и сидел с нянькой у ограды манежа – в белой одежде, сахиб, – он смотрел на развод после учения, смеясь от радости. Наши отцы побеседовали, и мой отец подозвал меня; я спешился, а баба вложил свою ручку в мою – восемнадцать – двадцать пять – двадцать семь лет назад, Курбан-сахиб, мой Курбан-сахиб! А потом мы стали сердечными друзьями. Он точил зубки об эфес моего меча, как это говорится. Он звал меня Большим Умр Сингхом – «Башой Ува Сих», пока не выучился говорить чисто. И ещё крошкой, сахиб, вот такого, поглядите, от полу росточка, он знал по именам всех наших солдат – каждого. … Потом он уехал в Англию и стал юноша и вернулся назад, вприпрыжку, похрустывая пальцами – назад, в свой полк - и ко мне. Он не забыл ни нашей речи, ни обычаев. Он был сикх в своём сердце, сахиб. Богатый и очень щедрый, надежда неимущих солдат; востроглазый, беспечный, весёлый проказник. Я могу рассказать тебе всё о его первых годах в полку. Он почти ничего не таил от меня. Я был его Умр Сингх, и когда мы оставались вдвоём, он звал меня «отец», а я называл его «сыном». Да, мы так разговаривали. Мы свободно говорили обо всём – о войне и женщинах, о деньгах и производстве, о всяких делах.

- И мы говорили о здешней войне – задолго до её начала. В этой стране, особенно в городе Ёнасбахе (Йоханнесбурге) живёт много разносчиков, торговцев, несколько патанов, и от них пошли еженедельные вести – о безоружных сахибах под ярмом бурцев; [3] о том, как по улицам возят большие пушки, чтобы удержать сахибов в подчинении; о том, что Эджер-сахиб (Эдгар?) убит за насмешку над бурцем. Сахиб удивляется как мы, в Хинде слышим обо всех происшествиях на свете? В Ёнасбахе щёлкнет затвор – в Хинде через месяц откликнется. Сахибы очень мудры, но подзабыли, как собственною мудростью учредили дак (почту), и теперь всё становится известным за один-два гроша. Мы в Хинде слушали и прислушивались и удивлялись; а потом поняли, что разносчики с базарными торговцами говорят правду: что сахибы попали в неволю ёнасбахских бурцев. Тогда некоторые из нас начали задавать вопросы и ждать предзнаменований. А иные из нас ложно толковали предзнаменования. И причиной тому, сахиб, была долгая кампания в Тирахе! Курбан-сахиб понимал наши недоумения, и мы толковали об этом наедине. Он говорил: «Зачем спешить? Мы просто должны воевать и будем воевать за весь Хинд в той ёнасбахской стране». Он говорил верно. Разве сахиб не согласен? Да, это правда. Сахибы дерутся здесь за Хинд. Нельзя быть господами в одном месте и слугами в другом. Мы должны везде властвовать или повсюду подчиняться. Господь создал пегого коня, но нации у него - только чистой масти. Истинно так!

-----
[3] Boer-log

[4] «Воевать за весь Хинд»: вокруг мыса Доброй Надежды идёт альтернативная дорога в Индию – если заблокирован Суэцкий канал.
-----

- Так зрело дело – медленно, неспешно. Меня оно не касалось, я только думал – сахиб думает так же, верно? – что глупо горевать в бездействии, имея армию. Почему они не пошлют за людьми с берегов Точи – за воинами Тираха – за мужчинами Бунера? Тысячекратная недальновидность. Мы могли сделать это потихоньку – очень осторожно.

- Однажды Курбан-сахиб послал за мной и объявил: «Отец, я вдруг захворал, и доктор выписал свидетельство на многомесячный отпуск» - Он подмигнул мне, а я ответил: «Я возьму увольнение, чтобы заботиться о тебе, сын. Брать ли мне мундир?» «Да – сказал он – и саблю, чтобы защищать меня, немощного. Мы поедем в Бомбей, а оттуда пойдём морем в страну хубши (негров)». Заметь, сахиб – что за сообразительность! Он, первый во всех туземных наших полках, взял увольнение по болезни, чтобы приехать сюда. Теперь они отпускают офицера - больного или здорового – только под письменное заверение, что тот отъезжает не для участия в здешних военных забавах. Но он был умён и испросил отпуск, когда о войне не слышалось и шепотка. Я поехал с ним? Разумеется. Я пошёл к нашему полковнику и, сидя в кресле (в моём звании – в моём прежнем звании – я мог разговаривать с полковником, сидя в кресле) сказал: «Дитя моё хворает. Дай мне отпуск; я уже стар, я тоже болею».

И полковник, мешая наши слова с английскими, сказал: «Да, ты истинный сикх»; и назвал меня старым чортом – в шутку, как солдат шутит с солдатом; сказал, что Курбан-сахиб лгунишка с отменным здоровьем (и это было правдой), а напоследок пожал мне руку, приказал ехать и вернуться, поправив здоровье – здоровье моего сахиба и моё!

- Так мы с Курбан-сахибом приехали в Бомбей, но там, перед Чёрной Водой, Вахиб Али - слуга сахиба - перепугался и заголосил по своей умершей матери. И я сказал Курбан-сахибу: «Одной мусульманской свиньёй меньше – что за печаль? Дай мне ключи от чемоданов, и я позабочусь о белых рубашках к обеду». Потом я побил Вахиба Али на заднем дворе Ватсон-отеля и в тот же вечер приготовил для Курбан-сахиба бритвенный прибор. Подумай над моими словами, сахиб – Халса, чистый Сикх не стригущий волос, возится с бритвами! Но я всегда снимал мундир перед этим занятием. С другой стороны, на пароходе, мы с Курбан-сахибом жили в одинаковых каютах, и он даже хотел приставить ко мне слугу. Дорога прошла за самыми разными разговорами; Курбан-сахиб объяснил мне, как сам понимает здешнюю войну. Он сказал: «Они посылают людей пеших драться с людьми конными; они глупо милосердствуют к бурцам, думая, что те – тоже белые». Он говорил: «Но это не всё, есть третья ошибка - правительство не обращается к нам, считая новую войну делом одних лишь сахибов. И от этой ошибки многие умрут неотомщёнными». Верные слова – истинные речи. Всё вышло по предсказанию Курбан-сахиба.

- Когда мы доехали до самого города Кейптауна, Курбан-сахиб велел: «Неси чемоданы на большой постоялый двор, а я поищу занятие, посильное больному человеку». Я надел форму моего воинского звания, и пошёл на большой постоялый двор, Маун Нихал Сейн (Маунт Нельсон?), где меня заставили тащить тяжёлые чемоданы в тёмное место с низким потолком – сахиб знает это место? – забитое до отказа офицерскими саблями и вещами. Там не протиснуться и сейчас – от багажа мёртвых людей! Я позаботился о квитанции на все три места. Бумага в моём поясе. Она должна вернуться в Пенджаб.

- Вскоре пришёл Курбан-сахиб, вприпрыжку – известная мне примета – и сказал: «Мы родились в рубашке. Мы едем в Стелленбош надзирать за отправкой лошадей». Припомни, что Курбан-сахиб был эскадронный командир Гургаон Риссала, и что я – Умр Сингх. И я ответил так, как мы говорим – как мы говорили – оставшись вдвоём: «Сын, ты стал конюхом, а я косцом травы, но это ведь продвижение по службе, верно?» А он засмеялся. «Это дорога к лучшей доле. Потерпи, отец. (Да, он всегда называл меня отцом, когда рядом никого не было). Этой войне не будет конца. Я поглядел на новых сахибов – сказал он – и они чванливые олухи – все – все – все!»

- И мы поехали в Стелленбош, где лошади. Курбан-сахиб стал слугою в новом деле. А новое дело шло под бездумным управлением новых, пришлых бог знает откуда сахибов; они не умели ни лагеря разбить, ни тента растянуть – полно рвения безо всякого умения. Потом, мало-помалу, из Хинда потянулись патаны – они как те стервятники в небе, сахиб – всегда идут на кровь. Приехали в Стелленбош и некоторые сикхи – хотя и сикхи-мазби – и какие-то мадрасские обезьяны. Все они приезжали с партиями лошадей. Путиала слала лошадей. Джин и Набха слали лошадей. Все народы Халсы слали лошадей.

Все края земли слали лошадей. Бог знает, что армия с ними делала, разве что съедала, не пытаясь объездить. Они черпали коней, как шлюха льёт на себя масло: горстями. И нужны были много людей. Курбан-сахиб дал мне начальство (что за команда для меня!) над одними угольно-чёрными – хубши – чьи тела грязь и тени грязь. Они ели без удержу, а набив брюхо – спали; смеялись без причины и были по всем повадкам животные. Некоторые назывались финго, а какие-то, кажется, красными кафрами, но все – кафиры, невыразимые мерзавцы. Мы занимались с лошадьми - поили, кормили, чистили. Да, я надзирал за работой метельщиков, я был джемадаром мехтаров (надсмотрщик над сбродом), и сам Курбан-сахиб не получил лучшего. Так прошли пять месяцев. Чёрные месяцы! А война шла и шла, как предсказал Курбан-сахиб. Новых сахибов резали без отмщения. Война вооружённых глупцов с военными искусниками. За один дневной переход канониров выбивали наполовину, неопытные люди вслепую блуждали в высокой траве и бурцы сгоняли их в плен как гуртовщики - скотов. О городе Стелленбоше я скажу как сикх – не как сахиб. Я бы расквартировал в городе один эскадрон Гургаон Риссала – один маленький эскадрон – и школил бы горожан, покуда не научил бы их целовать павшую наземь тень правительственного коня. В Стелленбоше много мулл (священников). Они проповедовали джихад против нас. Это правда – об этом знал весь лагерь. А в городе так много домов, крытых соломой! Воистину, война дураков!

- К концу пятого месяца высохший как щепка Курбан-сахиб сказал: «Мы заработали награду и едем назавтра к фронту, с лошадьми, и я снова окажусь слишком хвор для обратного пути. Позаботься о багаже». И мы поехали – с несколькими подчинёнными кафрами и новыми лошадьми для новонабранного полка, пришедшего по морю. На второй день пути по риейлу, когда мы поили лошадей в глухомани без даже и плохонького базара, из конского вагона выскользнул некоторый Сикандер-Хан – наш джемадар сайси (главный конюх) в Стелленбоше; в Хинде он был в полку и служил на Границе. Курбан-сахиб жестоко бил его за дезертирство, но патан лишь воздевал руки, ища прощения, и сахиб уступил, взяв его к нам на службу. Так нас стало трое – Курбан-сахиб, я и Сикандер-Хан: Сахиб, Сикх и саг (пёс). Но человек этот сказал правильные слова: «Мы с тобой далеко от дома и оба служим Раджу. Поладим миром, пока не увидим Инда». И я ел из одного блюда с Сикандер-Ханом – говядину, зная об этом! Одной ночью он украл из кухонной палатки жестянку с мясом свиньи и объяснил, что их Книга, Коран, освобождает воинов святой войны от всех обязательных обрядов. Ха! В нём задержалось немного веры – меньше чем сахара и воды на лезвии крестильного меча. [5] Он добыл себе коня в расположении желторотого, никак не обученного полка. И я взял у них серого мерина. Они слишком далеко отпускают лошадей, эти новые полки.

По дороге, некоторые бесстыжие отряды покушались на наших коней, предъявляя всякие ордера и реквизиционные требования, и – пару раз – пытались оторвать конские вагоны от сцепки, но Курбан-сахиб мудр, да и я не дурак. На фронте не сыщешь особой чести. Но кто досаждал нам сильнее всех – одно братство прожжённых конокрадов: высокие, светловолосые сахибы; они по большей части гундосили, и на любой случай, говорили «О, чёрт!» - «Джеханнум ко джао» на нашем языке. Каждый такой носил мундир с виноградным листом, [6] а скакали они как раджпуты. Скажу лучше – как сикхи. Скажу больше – они ездили, как Острелахи! [7] Эти острелахи - мы встретили их позднее - тоже гундосые, высокие, тёмные люди с серыми, ясными глазами и длинными верблюжачьими ресницами – очень достойные мужчины, новая для меня сахибская разновидность. При всяком случае, они говорили «Но-у-фи-а» [8] - «Дурро мут» на нашем языке, и мы назвали их «дуромутами». Темноволосые, высокие, горячие и злые; они понимали войну, как войну, и глотали чай, как глотают воду сухие пески. Воры? И это, сахиб. Сикандер-Хан клялся и божился – сам он из племени лошадиных воров в десятом поколении – он клялся, что патан-конокрад – ребёнок перед дуромутом. «Но-у-фи-а» не умеют ходить пешком, ковыляют как куры на самой ровной дороге. Они не могут без лошади. Славные, достойные, охочие до войны мужчины с их призказкой «Но-у-фи-а!». Они разглядели достоинства Курбан-сахиба. Они не просили его заняться чисткой конюшен. Они ни за что не хотели расстаться с ним. И он подменил эскадронного командира - тот слёг от лихорадки, а дуромуты взяли Курбан-сахиба и скакали весь день по стране, по низким частым холмам – местность там как Хайберский проход – и, вернувшись вечером, сказали: «Вот! Это человек. Украдём его!». И они украли его, как всегда крали то, в чём была их нужда, а больной офицер уехал в Стелленбош, на место моего Курбан-сахиба.

-----
[5] Обряд «крещения» в сикхизм включает распитие сахарного раствора, перемешанного обоюдоострым клинком.
[6] Кленовый лист, канадцы.
[7] Австралийцы
[8] «No fear» - «Не боись!»; скорее - «Не ссы!», если принять во внимание место, время и образ действия.
-----

- Так Курбан-сахиб вернулся к своему; я стал его посыльным, а Сикандер-Хан - поваром. У войны сахибов строгий закон, но приказ ничего не говорит о посыльном и поваре при сахибе, и мы носили лишь служебную одежду, не одеваясь иначе. Мы скакали туда и сюда по этой проклятой богом земле, где не отыщешь базара; где нет ни фасоли, ни муки; ни масла, ни красного перца; ни имбиря, ни дров; одно лишь сырое зерно, да мелкий скот. При мне не случилось большого сражения, одна лишь беспрерывная ружейная пальба. Когда мы шли большим отрядом, жители выходили с приветствиями, выносили кофе, и предъявляли пурваны (свидетельства) о том, какие они мирные да дружелюбные – аттестаты за подписями глупых английских генералов, прошедших здесь прежде нас. А стоило нам показаться в малом числе, бурцы стреляли из-за скал. Действующий приказ называл их сахибами, а войну – войной сахибов. Хорошо! Но и я кое-что понимаю: когда сахиб идёт на войну, он надевает военные одежды, и только те, кто одет по форме имеют право воевать. Это ясно. Я это понимаю. Но здешние люди – те же бирманцы или афридисы. Они стреляют в своё удовольствие, а когда попадают в переделку, прячут винтовки и вынимают пурваны, или сидят по домам, называясь фермерами. Ровно такие же бирманские фермеры вырезали мадрасские части в Хлайндаталоне! Ровно такие же кабульские фермеры перебили эскорт Каваньяри–сахиба и убили его самого! И мы, будьте уверены, умели ответить: по пятнадцати – нет, больше! - по двадцати таких фермеров улетали поутру вниз с террасы, что напротив Бала-Хиссар. Я надеялся, что Джанг-и-лат Сахиб (главнокомандующий) вспомнит старые дни – увы. В нас стреляли отовсюду, а он писал прокламации о том, что воюет не с народом, а только с армией; но в армии этой, по правде говоря, состояло всё местное население; и, подели бурцы свою наличную униформу между такой армией, каждому не хватило бы и сраму прикрыть. Война дураков, с начала и до конца; начальники объявили, что повесят всякого, кто дерётся с винтовкой в одной руке и пурваной в другой, но так дрались все эти люди. Итак, они творили, что вздумается, а мы оказывали им почёт, выписывали свидетельства, снабжали, кормили их жён с детьми, и жестоко наказывали наших за щупанье бурских кур. Работу можно было выполнить зараз, потеряв немного жизней, а пришлось делать трижды и четырежды. Я часто заговаривал об этом с Курбан-сахибом, а он отвечал: «Это война сахибов. Это приказ» и, однажды вечером, когда Сикандер-Хан собрался залечь перед линией пикетов и показать бурцам, как работают ножом на Границе, Курбан-сахиб ударил его в переносицу, едва не разбив головы. На следующем марше, Сикандер-Хан с повязкой на глазах – вылитый больной верблюд – толковал с сахибом битых полдня, и, поняв меньше моего, поклялся сбежать обратно в Стелленбош. Но потом, между нами, патан шепнул, что надо травить местных людей сикхами и гурками, пока те не придут виниться, посыпав головы пылью. А до тех пор бурцы и не понюхают настоящей войны.

- Они стреляли в нас? Разумеется, они палили из домов, украшенных белыми флагами, но со временем усвоили некоторые наши обыкновения, тем более что оставшиеся вдовы рассылали известия с гонцами-кафрами и, понемногу, пальба в тех местах приутихла. Но-у-фи-а! И любой бурец, с кем приходилось иметь дело, держал при себе пурвану, подписанную сумасшедшими генералами, – аттестат благонадёжности.

- Были у них и винтовки – немалый арсенал; а обоймы они прятали в застрехах. Когда мы жгли такие дома, женщины заходились в крике, но старались держаться подальше – боялись пуль, что летели во все стороны, когда пламя охватывало соломенную кровлю. У бурцев очень умные женщины. Куда умнее мужчин. Бурцы умные? Нет, нет, нисколько! Это сахибы глупцы и, гонора ради, обязаны называть бурцев «умными людьми»; но сами бурцы умны лишь недомыслием сахибов. Сахибы должны были пригласить в игру нас.

- Другое дело дуромуты. Они отменно разбирались со всей этой деревенщиной – совсем не так как привыкли мы, люди Хинда – но они нисколько не дураки. В одну из ночей, когда мы тряслись от холода на гребне холма, я заметил свет в далёком доме – он горел шестую часть часа, потом потух, и вскоре вспыхнул опять – три раза, по одной двенадцатой части часа. Я обратился к Курбан-сахибу - мы не тронули этот дом, хозяева предъявили множество свидетельств и клялись в верности у наших стремян – и сказал: «Пошли полуэскадрон, сын, и покончи с этим домом. Они сигналят своей братии». Но он даже не приподнялся, только рассмеялся и сказал: «Если я слушал бы своего посыльного, Умр Сингха, на этой земле не осталось бы и десятка домов». А я ответил: «Зачем оставлять и один-единственный? То же было и в Бирме. Днём они крестьянствуют, ночью – дерутся. Позволь нам разобраться с ними по-справедливости». Но он засмеялся и закутался с головой в одеяло, а я наблюдал за огнями в доме до рассвета. Я дрался в восьми кампаниях на Границе, не считая Бирмы. Первая Афганская война; вторая Афганская война; две с пуштунами в Вазиристане (это уже четыре); две войны в Чёрных горах, если я верно вспомнил; ещё Малаканд и Тирах. Я не считаю Бирму и всякие мелкие дела. Я вижу, когда дом сигналит дому!

Я пнул Сикандер-Хана ногой, и мы стали смотреть вместе. Патан сказал: «Вечером я жарил тыквы к обеду и их продал нам бурец из этого самого дома». – «Откуда ты знаешь?» - спросил я. – «Он уехал из нашего расположения другой дорогой, но я заметил, что лошадь противится на развилке, и, прихватив бинокль Курбан-сахиба, выскользнул из лагеря для вечерней молитвы. Было ещё светло, так что я сумел разглядеть с маленького холма, как пегая лошадь торговца тыквами спешит в этот самый дом». Я ничего не ответил, только взял бинокль Курбан-сахиба из нечистых рук и вернул на место, обтерев шёлковым платком. Сикандер-Хан хвалился мне, как первым в долине Зенаб использовал бинокль и смог с его помощью без осечки и всего за три месяца решить две кровные вражды. Но он был законченный лжец.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments