Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

Под сочельник.


Скоро, очень скоро пора будет собраться у камелька - что бы ни было им сегодня - и пугать друг-друга страшными историями со счастливым концом.

У меня как раз найдётся такая, как раз к новогоднему случаю.

Дороти Сейерс.

Невероятная история о лорде Питере Уимси и сбежавшей супруге. Ч.1

Пер. Crusoe
Литературный редактор ikadell  

- Видите дом, сеньор? – указал хозяин – Там живут американский врач с одержимой женой, спаси нас всех святые угодники.

Он осенил себя крестом; следом перекрестились его жена и дочь.

 

- Одержимая, вы сказали? – Ленгли заинтересовался. Он был профессор этнологии и нередко бродил по Пиренеям, но впервые забрался в такую глушь – крохотную деревушку, цепко укоренившуюся в камне на зубчатом уступе гранитных гор. Ленгли как раз собирал материал для книги о баскском фольклоре. Возможно, если подлеститься к старику с умом, он расскажет всю историю?

- А на какой манер одержимая?

- Кто знает – пожал плечами деревенский лендлорд. – Полюбопытствуешь в пятницу – похоронят в субботу. Прикажете подавать обед, ваша честь?

Ленгли понял намёк. Дальнейшие расспросы стали бы бесполезны. Возможно позднее, когда они лучше познакомятся…

Ели за общим столом. На обед подали отлично знакомое Ленгли тушёное мясо – жирное и перчёное - и незатейливое красное домашнее вино. Хозяева и гость свободно разговаривали на баскском - самом странном языке в мире: похожих наречий нет на всей земле, и некоторые настаивают, что так говорили наши праотцы в Эдеме. Разговор шёл о скверной зиме, о юном Эстебане Араманди – теперь он ковыляет на костылях, упавшая скала изувечила этого крепкого, красивого молодца; о трёх ценных козлах, задранных медведем; о ливнях вслед за засушливым летом, что смывают теперь со склонов плодородный грунт. Лил дождь, неприятно завывал ветер. Но Ленгли было хорошо – он любил эту загадочную и непостижимую страну во все её сезоны. Он наслаждался непритязательным уютом деревенской гостиницы, воображая обшитый дубом холл своего кембриджского колледжа, и счастливо улыбался, поблёскивая стёклами профессорского пенсне. Несмотря на учёное звание и внушительный набор аббревиатур после имени на визитной карточке, Ленгли был нестарый ещё человек. Университетские коллеги поражались, отчего этот молодой педант, аккуратный и чопорный, проводит каникулы, поедая чеснок и трясясь на мулах по кромкам горных ущелий. По его виду, удивлялись они, никогда такого не подумаешь.

В дверь постучали.

- Марта пришла – сказала супруга хозяина.

Она откинула задвижку, и в дом ворвался поток ветра с дождём, сбив огонь со свечей. Ночная буря внесла в комнату маленькую, пожилую женщину; мокрую, избитую бурей; с налипшей на лицо путаницей седых волос, выбившихся из-под платка.

- Заходи, Марта, присядь, отдохни. Сегодня скверная ночь. Посылка у нас? – да, Доминик принёс её утром из города. Не спеши назад, выпей прежде вина или молока.

Старушка поблагодарила хозяйку и села на лавку, стараясь отдышаться.

- Как у вас дома? Доктор в порядке?

- Он-то в порядке.

- А она?

Дочь хозяина задала этот вопрос шёпотом; лендлорд покачал головой и бросил в её сторону суровый взгляд.

- Как всегда в это время года. До Дня поминовения усопших ещё месяц. Иисус-Мария, какая беда для джентльмена, но он терпит, терпит.

- Он хороший человек – сказал Доминик – и умелый врач, но такое зло доктора исцелить не могут. Сама-то не боишься, Марта?

- Чего мне бояться? Нечистый меня не тронет. Я не красотка, нет у меня ни ума, ни сил – к чему я диаволу? Потом, Святая Вещь хранит меня.

Морщинистая рука старушки нырнула за пазуху.

- Вы пришли вот из того дома? – спросил Ленгли.

Марта глянула с подозрением.

- Сеньор не из нашей страны?

- Этот господин наш гость, Марта – поспешно вступил хозяин. – Он учёный английский джентльмен, знает страну; слышишь - он говорит по-нашему. Джентльмен знаменитый путешественник – как американский доктор, твой хозяин.

- Как зовут вашего хозяина? – спросил Ленгли. Он подумал, что доктор-американец, похоронивший себя в глухом углу Европы, должен быть необычной персоной. Возможно, он тоже этнолог? Если так, могут найтись и общие знакомые.

- Звать его Везерал. – Старушка произнесла имя несколько раз, пока Ленгли не уверился в нём.

- Везерал? Не Стэндиш ли Везерал?

Все необычайно оживились. Хозяин догадался, как помочь делу.

- Эта посылка для него. Наверное, и имя указано.

Посылка оказалась маленьким, аккуратно упакованным ящичком. На нём стояли знаки лондонской фармацевтической компании и имя адресата: «Стэндиш Везерал, эсквайр, доктор медицины».

- Бог мой! – воскликнул Ленгли – невероятно! Какая-то сказка. Я знаю этого человека, и жену его тоже…

Он запнулся. Вся компания разом перекрестились.

- Объясните мне – Ленгли заговорил с напором, отбросив всякую осторожность – вы сказали, что жена доктора одержима бесом – больна – как это? Это та дама, которую я знаю? Опишите её. Она высокая, красавица, с золотыми кудрями и голубыми глазами, словно Мадонна – это так?

Наступила тишина. Гостья потрясла головой и как-то беззвучно задвигала губами, но дочь прошептала:

- Да – это правда. Однажды мы видели её такой и джентльмен сказал…

- Помолчи – оборвал хозяин.

- Сэр – подала голос Марта – все мы в руце божией.

Она встала и повязала платок.

- Погодите – остановил её Ленгли. Он вынул блокнот и написал пару строк. – Вы можете передать записку хозяину, доктору? Я написал, что остановился здесь, - я, его друг – и прошу разрешения зайти с визитом. Вот и всё, что написано.

- Вы собираетесь идти в тот дом, ваша милость? – с испугом прошептал хозяин.

- Если он не захочет принять меня, то, может быть, сам придёт сюда. – Ленгли добавил пару слов и вынул из кармана несколько монет. – Вы отнесёте доктору записку?

- Конечно, конечно. Но вы будете осторожны? Может быть - хотя сеньор и иностранец – вы истинной веры?

- Я христианин – ответил Ленгли.

Кажется, ответ удовлетворил Марту. Она взяла деньги, записку, спрятала вместе с посылкой во внутренний глубокий карман и с неожиданной для сгорбленной, немощной старушки резвостью кинулась к двери.

Ленгли пустился в воспоминания. Ничто не поразило бы его сильнее. Стэндиш Везерал в этом захолустье! Три года назад он покончил с этой историей и постарался напрочь забыть всё – и всех! Великолепный хирург, во цвете лет, в зените мастерства, и Алиса Везерал, изумительное воплощение золотой женственности удалились в этот жалкий край! Его сердце затрепыхалось при мысли о возможном свидании. Три года назад Ленгли решил, что для него будет лучше изгнать из головы и сам образ фарфоровой красавицы. Глупое решение, но теперь не мог даже и вообразить Алису здесь – не в декорациях большого белого дома на Риверсайд-драйв, с его павлинами, плавательным бассейном и золотой башней в саду на крыше. Везерал был богач, сын старого Хирама, автомобильного магната. Что он делает здесь?

Ленгли припоминал. Старый Хирам Везерал умер и оставил все деньги Стэндишу, других детей у Хирама не было. В семье был переполох, когда этот единственный сын взял в жёны девушку без рода и племени. Он привёз Алису «откуда-то с запада». В те годы ходила история, как он нашёл эту совсем одинокую сиротку и спас от чего-то или от чего-то излечил и оплачивал потом образование девушки, хотя сам был всего только студентом. Через несколько времени, когда Стэндишу было уже за сорок, а Алисе исполнилось семнадцать, он привёл её в дом и взял в жёны.

И теперь он оставил дом, пренебрёг деньгами, променял жизнь блестящего специалиста, практикующего в Нью-Йорке, на жизнь в стране Басков – в глуши, где всё ещё верят в чёрную магию; где люди едва могут связать и несколько слов на отвратительном французском и испанском; в захолустье, дикарском даже по сравнению с примитивной цивилизацией окрестных Пиренеев. Ленгли устыдился своего порыва. Записка может обидеть Везерала.

Хозяин с женой ушли в хлев. Дочь осталась сидеть у огня, за штопкой одежды. Она не смотрела на Ленгли, но он чувствовал, что девушка не прочь поговорить.

- Скажи мне, милая – мягко начал он – что за несчастье случилось с этими людьми, моими друзьями?

- О! – Девушка быстро обернулась и склонилась к Ленгли, прикрыв руками швейную работу на коленях. – Сэр, послушайте. Не ходите туда. В это время никто не может оставаться в их доме, кроме дурачка Томазо и старой Марты, а она…

- Кто она?

- Она святая – или почти святая – быстро проговорила хозяйская дочь.

- Дитя – снова начал Ленгли – а эта леди, моя знакомая…

- Только не говорите отцу, что я вам это рассказала. Хороший доктор привёз её к нам в деревню три года назад, в конце июня, и дама была такая, как вы сказали. Она была красавица. Она смеялась и говорила что-то на своём языке – потому что не знала ни испанского, ни баскского. Но в Ночь Поминовения…

Девушка перекрестилась.

- В ночь Всех святых – мягко поправил Ленгли.

Ну да, только я не знаю что случилось. Но она оказалась во власти тьмы. И стала меняться. Сначала от них доносились ужасные крики, я не знаю, как вам о них рассказать. А потом, мало-помалу, дама стала тем, что живёт там сейчас. Никто не видел её, только Марта – но она молчит. А люди говорят, что теперь оно совсем не женщина.

- Сумасшествие? – предположил Ленгли.

- Это не сумасшествие. Это колдовство. Послушайте. Через два года, на Пасху – ой, не отец ли возвращается?

- Нет, нет.

- На рассвете, по ущелью поднялся ветер, и весь день нёс к нам святой звон церковных колоколов. Потом, уже ночью, в дверь постучали. Отец открыл, и это была она – как Пресвятая Дева, очень бледная, словно с церковной иконы, в голубой накидке поверх головы. Она говорила с нами, но мы не понимали. Она рыдала, заламывала руки, показывала на тропу вниз, по ущелью; отец пошёл запрягать мула, а я подумала, что это как бегство от злого царя Ирода. Но потом пришёл американский доктор. Он бежал так, что совсем запыхался. А дама завизжала на него.

Ленгли содрогнулся от ярости. Если этот человек жесток с женой, надо действовать немедленно. Девушка торопилась досказать до конца.

- Он сказал – Иисус-Мария! – он сказал, что жена его одержима бесами. На Пасху нечистый бессилен и теперь она пытается бежать от его власти. Но как только истечёт Святое время, порча вернётся; поэтому опасно отпускать одержимую на волю. Родители поняли, что прикасались к сатанинской вещи, испугались, принесли святой воды и окропили мула, но в бедную тварь успел войти бес злобы и мул лягнул папашу так, что тот месяц хромал. Американец забрал жену и больше её никто не видел. Даже старая Марта видит её не часто. Но каждый год сила тьмы прибывает и убывает - как Луна в небе: тяжелее всего под Хэллоуин, а исчезает на Пасху. Не ходите туда, сеньор, если боитесь за свою душу. Тихо! Они возвращаются.

Ленгли хотел узнать подробностей, но вошедший хозяин первым делом подозрительно глянул на дочь. Этнолог взял свечу и отправился спать. Всю ночь ему снились волки – долговязые, тощие и чёрные, в гоньбе на запах крови.

На следующий день принесли ответ на записку.

Дорогой Ленгли, да – это в самом деле я; разумеется, я отлично вас помню. Буду только рад встретиться. Визит хорошего знакомого скрасит наше теперешнее изгнание. Боюсь, вы найдёте в Алисе кое-какие перемены, но я объясню вам наше несчастье при встрече. Из-за несколько суеверного отношения к таким больным в здешних краях мы живём скромно, но если вы придёте около половины восьмого, нам удастся устроить подобие обеда. Марта проводит вас.
Искренне, Стэндиш Везерал.

Доктор жил на полпути к вершине горы. Маленький, старый дом примостился на скальной полке в каменной стене. Где-то рядом по склону падал невидимый, но шумный поток. Ленгли проследовал за Мартой в тёмную, квадратную комнату с большим очагом по одной стене. У самого огня, стояло глубокое кресло с широкими спинкой и подлокотниками, повёрнутое от входа. Марта пробормотала невнятное извинение и уковыляла прочь; Ленгли остался один, в полутьме. Пламя в очаге вздымалось и спадало, бросая в залу отблеск за отблеском. Постепенно глаза гостя привыкли к полутьме; в центре комнаты обнаружился накрытый к обеду стол, по стенам висели картины. Одна из них показалась знакомой. Ленгли подошёл ближе и распознал портрет Алисы Везерал – последний раз он видел его в Нью-Йорке. Картину писал Саржент в свой лучший период, и теперь прекрасный образ, исполненный естественности и жизни, сверкал в сторону гостя прелестной улыбкой.

В очаге развалилось и полыхнуло полено. Шум и свет как будто бы растревожили нечто в комнате, и Ленгли услышал – вправду или в воображении – движение со стороны придвинутого к огню кресла. Он сделал шаг вперёд и замер. Ничего не было видно, но начался шум: утробное, животное бормотание, крайне неприятное на слух. Ленгли не сомневался, что это ни кошка, ни собака. Звук был хлюпающий, сосущий, отвратительный. Затем прозвучала последовательность тихих, бормочущих жалобных изъявлений и в комнате стихло.

Ленгли попятился к двери. Он уверился, что в комнате есть нечто; что он не хочет встречаться с этим и поддался абсурдному желанию тотчас убежать. Но тут вошла Марта с большой, старомодной лампой, а за ней – сердечно улыбающийся Везерал.

Знакомый американский акцент развеял морок, сгустившийся около Ленгли. Он пожал дружески протянутую руку.

- Удивительно встретить вас здесь – сказал он.

- Мир тесен – ответил Везерал – это более чем банальное утверждение, но я сердечно рад нашей встрече.

Он сделал ударение на последних словах.

Старушка поставила лампу на стол, и спросила – не пора ли нести обед? Везерал ответил согласием, употребив понятную Марте смесь испанского с баскским.

- Вы стали говорить по-местному? – удивился Ленгли.

- Так, нахватался. Иначе они не понимают. Но, кажется, баскский язык ваша специальность?

- О да.

- Боюсь, вам успели наговорить обо мне всякого. Но об этом после. Я ухитрился привести этот дом в сносное для жизни состояние, хотя современных удобств здесь немного. Но нам хватает.

Ленгли использовал подвернувшуюся возможность и с несколько вопросительной интонацией промямлил что-то о миссис Везерал.

- Алиса? Да, я запамятовал – вы же не виделись с тех пор… - тут Везерал глянул на собеседника с жёсткой полуусмешкой – Я должен предупредить вас. Кажется, вы были воздыхателем моей жены – в те, прежние дни?

- Как и все вокруг – парировал Ленгли.

- Несомненно. Как и все, в самом деле? А, вот и обед. Оставь на столе, Марта. Мы позвоним, когда закончим.

Старушка осторожно поставило блюдо на изящно сервированный  стол - хрусталь, серебро - и вышла. Тогда Везерал подошёл к очагу, отступил в сторону и, не сводя странного взгляда с Ленгли, обратился к креслу:

- Алиса! Поднимайся дорогая и поздоровайся со старым своим поклонником. Вылезай. Вам будет приятно встретиться. Вставай.

В подушках кресла что-то заворочалось и захныкало. Везерал подступил ближе, с какой-то церемонной учтивостью поднял существо на ноги и вывел к Ленгли, под свет лампы.

Оно было одето в богатое, атласное платье золотого цвета с кружевами, и платье висело складчатой грудой ткани на тощем, сутулом теле. Бледное и отёкшее лицо, мёртвые глаза, мокрый открытый рот и тонкие струйки слюны от уголков трясущихся губ. Бахрома сухих, рыжих волос прилипла к огромной плеши, как будто бы мумия высунула лысый скальп из ящика со старым сеном.

- Иди, милая – проворковал Везерал. – Скажи: «Здравствуйте, как поживаете» мистеру Ленгли.

Существо заморгало и выдало очередь нечеловеческих звуков. Везерал взял его за предплечье и медленно распрямил вперёд безжизненную конечность.

- Так, она узнала вас. Думаю, что узнала. Пожми ему руку, дорогая.

Ленгли, мучаясь тошнотой, пожал вялую, липкую, противную на ощупь кисть, не встретив никакой ответной реакции. Он разжал пальцы; рука существа ненадолго задержалась в горизонтальном положении, а потом упала вниз.

- Боюсь, вы огорчены – сказал Везерал, не сводя глаз с Ленгли. – Я выработал привычку к этому и, конечно, реагирую не так, как человек со стороны. Вы, разумеется, нам не посторонний – но в переносном смысле, да? Это называется ранним старческим слабоумием – по моему диагнозу. Шокирующее зрелище, когда видишь такое впервые. К слову, вы можете не обиноваться. Она ничего не понимает.

- Как это случилось?

- Не могу сказать определённо. Как-то постепенно. Конечно, я консультировался у лучших специалистов, но ни один не помог. Тогда мы приехали сюда. Я не смог бы вынести жизни дома, где все нас знают. И я отверг мысли об изоляторе. Алиса моя жена – больная или здоровая, в горе или радости и так далее, вы понимаете. Теперь сядем обедать, а то всё остынет.

Везерал повёл жену к столу. Казалось, пустые глаза Алисы несколько оживились при виде пищи.

- Садись, дорогая, и кушай свою вкусненькую еду. (Видите, это она понимает). Вы извините её манеры, правда? Они нехороши, но вы привыкнете.

Он повязал существу салфетку и поставил перед ним еду в глубокой миске. Несчастная, судя по всему, была голодна: она кинулась пожирать еду, обливаясь слюнями; она хватала из миски пальцами, вымазав в подливе лицо и руки.

Везерал предложил гостю кресло напротив чавкающей жены. Ленгли не мог оторвать глаз от омерзительного зрелища.

Еда – рагу из дичи – была великолепна, но гость потерял всякий аппетит. Всё это казалось каким-то верхом цинизма и в отношении несчастной женщины, и его самого. Ленгли сидел как раз напротив картины Саржента и беспомощно глядел то на копию, то на оригинал.

- Да – сказал Везерал, проследив за его глазами – есть различия, не так ли? Сам он ел с удовольствием, неприкрыто наслаждаясь обедом. – Природа сыграла с нами шутку.

- Она всегда такая?

- Нет; у неё сейчас чёрная полоса. Временами она бывает… почти человеком. Разумеется, здешние жители ничего не понимают. Они нашли собственное объяснение этому простейшему медицинскому факту.

- Есть ли надежда?

- Боюсь, нет – лечение не даст прочного результата. Вы ничего не едите?

- Я – да, Везерал. По правде, я потрясён.

- Естественно. Выпейте бургундского. Я было хотел отказать вам в визите, но, винюсь - не смог устоять: слишком велико было искушение поговорить с образованным человеком.

- Должно быть, это стало страшным ударом для вас.

- Я смирился. Ах, неряха, неряха! – Идиотка вывалила полмиски на стол. Везерал ловко справился с неприятностью и продолжил:

- Мне легче терпеть всё это здесь, где нет приличий, где ничему не удивляются. Все мои родные умерли, и я могу без помех следовать своим желаниям.

- В самом деле. Но имущество в Штатах?

- О, я езжу туда время от времени, для присмотра. Кстати, я собираюсь домой в следующем месяце. Буду рад, если вы захватите меня с собой. Разумеется, никто в целом свете не знает, где мы обосновались. По общему мнению, мы живём где-то в Европе.

- Вы консультировались у американских врачей?

- Нет. Мы жили в Париже, когда проявились первые симптомы. Кстати, это случилось вскоре после вашего визита.

Везерал, полыхнув на секунду какой-то эмоцией непонятного для Ленгли смысла, бросил в сторону гостя злобный взгляд.

- Лучший парижский врач подтвердил мой диагноз. И мы уехали сюда.

Он позвонил. Марта убрала рагу и поставила на стол сладкий пудинг.

- Марта моя правая рука – объяснил Везерал. – Не знаю, как бы мы обходились без неё. Когда я в отъезде, она смотрит за Алисой как родная мать. Жена не требует особого ухода, кроме еды, тепла и чистоты – последнее, впрочем, нелёгкое дело.

В его голосе прозвучала нотка, покоробившая Ленгли. Везерал заметил реакцию гостя и сказал:

- Не хочу скрывать от вас, что нервы мои отчасти расшатаны. Но тут ничего не поделаешь. Расскажите лучше о себе. Чем вы занимались в последнее время?

Ленгли ответил со всей возможной живостью; но разговор об отвлечённых вещах прервался, когда несчастная, бывшая когда-то Алисой, начала бормотать, жалобно хныкать и сползать под стул.

- Замёрзла – объяснил Везерал. Пойдём к огню, дорогая.

Он быстро перетащил идиотку к очагу и она опять утонула в подушках кресла, корчась, жалуясь и вытягивая к пламени руки. Везерал достал бренди и коробку сигар.

- Как видите, я ухитряюсь держать связь с миром – сказал он. - Это мне прислали из Лондона. Я получаю свежие статьи, журналы по медицине и пишу книгу – вы знаете, я неспособен к растительному существованию. Здесь можно экспериментировать, есть прекрасное место для лаборатории и никаких законов против вивисекции. Отличная страна для медицинской работы. Вы здесь надолго?

- Не думаю.

- Жаль. Если бы вы надумали задержаться, я предложил бы пожить у меня, пока сам я буду в отъезде. Здесь комфортнее чем в деревенской гостинице, и я ничуть бы не волновался, оставив жену с вами, даже с учётом особых, сами понимаете, обстоятельств.

Он особо подчеркнул последние слова и засмеялся. Но Ленгли совершенно не понял, о чём зашёл разговор.

- Простите, Везерал, но…

- Полагаю, в прежние дни такая перспектива порадовала бы вас куда как сильнее, чем меня. Было время, Ленгли, когда вы подпрыгнули бы при мысли об уединённой жизни вдвоём с моей женой.

Ленгли и в самом деле подпрыгнул.

- Какого чёрта, на что вы намекаете, Везерал?

- Нет, что вы, никакого намёка. Я лишь припомнил день, когда вы и она ушли с пикника и куда-то пропали. Помните? Думаю, помните.

- Чудовищно – вскрикнул Ленгли. – Как вы смеете говорить такое при ней, несчастной этой душе?

- Да, несчастной душе. Теперь она просто вещь: на тебя гадко смотреть, правда, котёнок?

Он резко повернулся к жене. Внезапное движение Везерала отчего-то испугало Алису, и она дёрнулась прочь от мужа.

- Вы мерзавец! – кричал Ленгли. – Она боится вас! Что вы с ней сделали? Как она стала такой? Я всё узнаю!

- Знайте меру – отрезал Везерал. - Прощаю вам естественное возбуждение от её нынешнего вида, но не позволю вам встать между мной и моей женой. Что за верная привязанность у вас, Ленгли! Уверен, вы и сейчас желаете её – как и тогда, глупо полагая, что я слеп и глух. Скажите правду – вы и теперь строите планы на Алису? Хотите целовать её, ласкать её, лечь в кровать с моей красавицей?

Ленгли обезумел, огненная ярость застлала ему глаза. Он неумело бросил кулак в смеющееся лицо. Везерал перехватил руку, но Ленгли смог вырваться. Его охватила паника. Он заметался, круша мебель, и вырвался на двор под добродушный смех Везерала.

***

Поезд на Париж был переполнен. Ленгли вскочил в вагон перед самым отправлением, и сумел найти место только в коридоре. Присев на чемодан, он попытался собрать мысли воедино – сосредоточиться по пути отчаянного бегства было никак невозможно. Даже теперь, он не мог понять – зачем, от чего он спасается? Ленгли охватил голову руками, стараясь успокоиться.

- Прошу прощения – голос был вежливый.

Ленгли поднял глаза. Щеголеватый человек в сером костюме разглядывал его сверху вниз сквозь монокль.

- Крайне неловко тревожить вас – распространялся в извинениях щёголь – но я хотел бы как-то протиснуться в свою вожделенную конурку. Какая давка! Сегодня я с небывалой прежде страстью невзлюбил ближнего своего. Но вид у вас нездоровый, и это совсем неудобное место.

Ленгли ответил, что не смог найти свободного сиденья. Щеголеватый человек всмотрелся в измождённое и небритое лицо собеседника и предложил:

- Что ж, послушайте, почему бы вам не прилечь в моём купе? Вы не думаете пообедать? Нет?! Это ошибка. Давайте пробьёмся ко мне и закусим: тарелка супа, ещё что-нибудь. Простите мою назойливость, но, кажется, ваша диетическая система потерпела крах. Разумеется, это не моё дело, но есть-то надо.

Ленгли был слишком слаб и подавлен, чтобы протестовать. Он послушно побрёл за незнакомцем в спальное купе первого класса, где суровый и безупречный слуга как раз выкладывал и раскладывал пару лиловых шёлковых пижам и набор серебряных туалетных принадлежностей.

- Джентльмену нехорошо, Бантер – сказал человек с моноклем. – Я вручаю его горести твоему попечению. Тебе надлежит снестись с интендантом и, не медля, доставить нам тарелку супа и бутылку приемлемого вина.

- Разумеется, милорд.

Изнурённый Ленгли рухнул на кровать, но когда появился обед, накинулся на пищу с жадностью. Он и не помнил, когда ел в последний раз.

- Хочу сказать, что вы очень отзывчивы и извиниться - поверьте, меня крайне смущает несуразность положения, но я испытал сильнейшее потрясение.

- Расскажите – любезно предложил незнакомец.

Щёголь не выказывал большого ума, но, по всей видимости, был человеком сердечным и, что важнее всего, казался совершенно нормальным. Ленгли подумал, что со стороны его история покажется нелепицей.

- Но я вам чужой  – начал он.

- И вы мне – ответил попутчик. – И главное назначение незнакомцев – быть исповедниками. Вы согласны?

- Пожалуй – согласился Ленгли. – По правде сказать, я беглец от чего-то такого... Это странно – да, странно – но зачем мне докучать вам?

Щёголь присел рядом и положил тонкую руку на плечо Ленгли.

- Погодите – сказал он. – Если вы не пожелаете рассказывать дальше – не говорите мне ни слова. Но я Уимси – лорд Питер Уимси – и мне интересны странные истории.


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 10 comments