Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

Британская Rus.

Если высказать впечатления от английской провинции слогом мистера Джингля, выйдет примерно так:

- Ухоженно! Пустынно! Дом англичанина – его крепость! Уют! Доброжелательность! Новый читательский опыт!

Это так. Все (или почти все) земли в Англии давно частные, но для общественного прохода отводится дорога – полоса отчуждения, «public right of way». И этот самый паблик и т.д. чист, подсыпан гравием, и травка на обочине подстрижена – явно, здесь постоянно кто-то работает. Но кто? Кругом безлюдье. Одни овечки с чёрными головами, коровы да быки – производители моцареллы. Дорога рассекается на отрезки многими заборами и калитками – чтобы скот не разбредался. Вокруг нечто вроде «английского пейзажного парка» - искусства, которое обязано быть неотличимым от самой природы.

Ты видишь неровные купы деревьев, лужицу, клок соломы на дороге, но отчётливо понимаешь, что невидимый пейзажист старался и думал над формой древесных крон, с тщанием размещал на дороге лужицу – чтобы была, но не мешала, видишь, как скрупулёзно выбрано именно это – и никакое другое! - место для клока соломы.

И никого вокруг. Один покой. Как писал Киплинг («Воскресенье на родине», про тот самый, кстати, Уилтшир): «И что за райский сад была эта холеная, подстриженная, отмытая земля! Тут заночуй в чистом поле, и тебе будет покойней и уютней, чем в самых величественных зданиях чужих городов».

Кто этот ландшафтный пейзажист? Конечно, малый народец из «Сказок старой Англии» Киплинга. И если «сыграть "Сон в летнюю ночь" три раза с самого начала и до самого конца, накануне дня в середине лета, в кольце из травы», то из кустов появится Пак – но середина лета, увы, осталась позади ко времени нашего путешествия.

Говорят, утверждение «дом англичанина – его крепость» относится к прайваси британского человека, но на месте выяснился и вещественный смысл фразы. Деревенский дом в Англии всегда маленькая крепость - каменная, с узкими оконцами, за прочной и плотной изгородью. Где-то, наверное, есть и деревянный курятник, и сарай из гофрированного железа, но они спрятаны и не видны путнику – такое показывать неприлично.

Понять, какой дом новый, а какой остался от времени Тюдоров или Стюартов невозможно. Старые дома холят и лелеют, чистят, моют, латают, а новые – строят по лекалам многостолетней давности. «Вам георгианский, викторианский, каролинский или как?» - спрашивает, верно, проектировщик деревенского особняка для ушедшего на покой зажиточного лондонского маклера.

Об уюте английских городков и деревень нам всё рассказал лондонский журналист, писавший под псевдонимом «Боз», в первой своей книжке – «Посмертные записки Пиквикского клуба». Удивительно понять, что вся идиллия жизни в провинциальных поместьях, все аппетитные подробности трапез и ночлегов в деревенских трактирах и гостиницах ничуть Диккенсом не утрированы и не идеализированы. Всё так и было – уверяю, что после ночёвки в шестикомнатной гостинице при пабе, жизнь в сетевом отеле даже и на Хай Кенсингтон Стрит кажется чем-то вроде бутерброда с синтетической чёрной икрой, когда днями ел осетровую.

Доброжелательное любопытство провинциальных жителей к велосипедистам из России на дорогах английской провинции оказалось безмерным. Стоило остановиться с картой, как из ниоткуда возникали один, два, три, много вопрошающих: «Can I help you?». В любой пивной мы собирали кружок любопытствующих – кто эти люди? Откуда, зачем? Полагаю, мы затронули знаемую по книгам струнку британца – любовь к чудакам и спортсменам. Мы были и те и другие; отсюда эффект. «Это бедная, старая невинная птица ругается, как тысяча чертей, но она не понимает, что говорит. Она ругалась бы и перед господом богом» - так, одна пожилая дама в чайной, трогательно хвалилась знанием нескольких русских слов: «Spasibo, dobroe utro, vodka и iob tvoyu mat».

Напоследок стоит высказать некоторое соображение, извинительное оттого, что это признание одного моего заблуждения.

Прежде, я неумно полагал, что человеку, интересующемуся английскими историей и литературой – то есть мне, - нет практической нужды бывать в Англии. Именно практической нужды – занимательный визит на место ничего не прибавит к работе с книгами. В книгах, в библиотеках есть всё – а чего нет, то можно узнать по переписке. Возможно, это утверждение справедливо для Франции или Дании, Германии или США. Но не для Англии.

Дело в том, что попав в эту страну («This country») – причём именно в провинцию, не в Лондон с недельным туром по памятным местам – человек претерпевает психологический опыт сотен тысяч коренных англичан прошлых веков, таких, например, как тот же Киплинг.

В Британии был целый слой людей, рождённых в колониях, в семьях колониальных работников. Они росли в иностранном мире – в Индии, Египте, Бирме; их первые нянюшки и дядюшки были туземцы; их первый язык, зачастую, был не английский (в рассказе Киплинга «Поправка Тоддса» малолетний сын высокопоставленного британского чиновника пеняет начальнику отца, что тот «не говорит по-нашему», то есть по-туземски; а что говорить, скажем, о Киме?). Британия была для этих детей отчиной, знаемой по книгам – некоторым родным тридевятым царством.

Со временем, многие из них приезжали в метрополию учиться (чтобы затем вернуться в ту же Индию) и открывали для себя родину – прежде книжную, сказочную, полумифическую – и уже очно. Знакомство это было не всегда безболезненным, но всегда откровением.

Теперь примем во внимание, что огромный пласт детского чтения людей моего поколения был именно английским. Так сложилась судьба русского литературного перевода. Это тот же Киплинг и Конан Дойль, Дефо и Диккенс, Свифт и Стивенсон. Затем появилась рок-музыка – связанная и с Америкой, но в происхождении The Beatles никто усомниться не мог, да и Сева Новгородцев подчёркнуто вещал из Лондона (кстати, причастился я видом и того самого здания). Изучение английского, Шекспир и Теккерей, тот же Диккенс, затем пьянящее ощущение от неожиданно открывшейся возможности читать Агату Кристи (книжки её спокойно продавались в магазине «Англия»).

Так, подспудно, возникал и возник образ Британии–дома, Британии – детства; как оказалось, ружьё это выстреливает за Каналом. «Я чувствую себя, будто попал в книгу» - говорит американец из «Воскресенья на родине», попав в Уилтшир. Ровно так же чувствовали себя и колониальные дети, «англо-индийцы» – британцы по крови. Так, мироощущение начитанного московского мальчика смыкается с открытием Англии британцем викторианского времени, рождённым в, например, Лахоре.

Какая же в этом практическая польза? Польза в лучшем понимании некоторых английских книг. Теперь пафос Киплинга – да хотя бы и тот, что в цитированном рассказе и в прочих многих рассказах понятен не рассудочно, а кожей. Он не надуманный. Он должный для англо-индийца. Теперь стал яснее Конрад. Теперь несколько понятнее оттенки англо-американских личностных отношений в позапрошлом веке. Теперь я протоптал новую тропку в мире, именуемом «Чарльз Диккенс».

Киплинг и Диккенс лежат рядом в Вестминстере. Вместе с Генделем. Было приятно навестить старых, с детства, друзей.

Словом, гений места не нами выдуман. И не на нас окончится.






 

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 27 comments