Crusoe (crusoe) wrote,
Crusoe
crusoe

Как сняли Хрущёва или монгольские деньги.


Записки очевидца.

Мы ходили на обед в подвал колонной по двое. Так и командовали:

- Первый бе, в колонну по два на обед стройся – и мы строились, путаясь между парт.

 

Затем колонна-по-двое выходила в коридор, шла до лестницы, спускалась на первый этаж, переходила к противоположному крылу школьного здания и заворачивала вниз, на длинный лестничный марш в сам уже подвал; на этом, последнем участке пути, позади нас оставалось окно – и осеннее солнце светило на притолоку подвального входа, - а со стены над притолокой недобро щерился освещённый жёлтым солнцем Жёлтый Человек; слева по ходу висели картинки пыток; и строй первого бе класса втягивался под Жёлтого Человека, в густой запах какао.

Школьное какао 1964 года будет плоховообразимо тем, кто не сподобился отхлебнуть его и трудноописуемо для меня, отхлебнувшего вдоволь. Я, впрочем, призову на помощь Мелвилла с его описанием волшебной жидкости из китового нутра – спермацета. 

… самый драгоценный сорт  масляного  вина, а  именно  знаменитый  спермацет  в  его совершенно  чистом,  прозрачном и  ароматном виде. … ценнейшее вещество  без примесей…  В живом кашалоте оно  находится в абсолютно  жидком состоянии, но после смерти кита, будучи  открыто  воздействию  воздуха,  начинает  быстро  густеть,   образуя красивые  кристаллические  иглы,  как будто  первый  тонкий ледок затягивает поверхность  воды. …

Школьное какао 1964 года, драгоценный напиток коричневого цвета с густым оттенком императорского пурпура; ценнейшее вещество. В огромной алюминиевой кастрюле – поднять её могут две дюжие тёти из подвальной столовой, каждая держит тряпкой за ручку, а одной дюжей тёте это не под силу – школьное какао находится в абсолютно жидком состоянии, но стоит выключить под кастрюлей огонь – поверхность напитка, под воздействием воздуха, немедленно затягивается прочнейшей, очень липкой пенкой; половник пробивает в ней дыру, словно прорубь в тонком ледке некрепко замёрзшего пруда. Пенка виснет на половнике липкими лохмотьями и – вновь и немедленно – воспроизводится уже в чашке ученика первого бе – и прочих бе, а, ге и де, с первого по самый старший из тех, кто пьют драгоценный напиток. Пенку полагалось ненавидеть, ибо любить её было западло, а подлинные вкусы свои долженствовало держать взаперти. А на боках блестящих кастрюль стояли магические иероглифы краской; а при кипении какао давало устойчивые, бледно-коричневые пузыри; а пахло оно, как пахла бы хорошо забродившая в жару яма с пищевыми отбросами – если влить туда ведро расплавленной карамели.

Итак, мы ходили обедать в подвал. И каждый день старались углядеть подробности картинок на левой стене по ходу колонны. Там висела полоса изображений под общим названием «Мученники религии». Самая привлекательная часть из них живописала судьбу несчастного учёного – вот, он у себя на башне, среди телескопов, реторт, микроскопов, глобусов, карт, приборов с медными частями смотрит на звёзды; вот, на его пороге появляются два стражника с алебардами; вот, он в узилище между дыб, пил, колов, клещей, свёрел, лезвий, тисок, зловещих механизмов в полутени и подпоясанный верёвкой монах с тонзурой и в коричневой рясе пишет протокол; вот, папа Римский оглашает приговор; вот, учёный горит факелом на площади перед толпою многих скорбящих и несколькими весёлыми невеждами. Нас, понятно, более всего привлекали зловещие механизмы в полутени пыточной, но колонна шла мимо, втягиваясь в запах какао, и посмотреть вволю не удавалось никогда.

В тот день мы – то есть я и Вадик – оказались в смятении по двум причинам. Во-первых, Женька – так говорили все – умудрился где-то надыбать ящик строительных патронов. Во вторых, смущённые уже патронами и спускаясь на обед мы не нашли над притолокой Жёлтого Человека в жёлтом осеннем из окна позади строя свете. На стене остался лишь серый прямоугольник.

Собственно, это не был полноценный Жёлтый Человек, но лишь лысая Жёлтая Голова и часть груди в сером пиджаке с орденами. Мы привыкли, что голова эта ежедневно смотрит на наш строй и как-то криво, неприятно щерится. Но сегодня её не стало. Колонна-по-два осеклась в шагу, и классная руководительница визгливо закричала, понукая смотреть только вперёд, не пялиться по сторонам и скорее идти в запах какао, не сбиваясь с ноги.

На следующей перемене мы с Вадькой нашли Женьку – тщетно. Он намекнул, что патроны есть – но лишь на обмен. А обмен мы должны выдумать сами.

К вечеру забежал Вадька. Он выдумал обмен. Обменом стали монгольские деньги. Он стырил их у родителя и показал мне.

Теперь я могу пользоваться отличными каталогами банкнот, но память сильно подводит – идентифицировать те «монгольские деньги» мне невозможно. Я помню, что были там листков пять, разного цвета – фиолетовые, зелёные, кремовые; они – деньги эти – были огромны: чуть ли ни с носовой платок и с надписями вязью, а портреты на купюрах все с усами. И ещё помню всякие картинки – трактора на пашне, киркомотыги, поля, леса, солнце и горы. Деньги были великолепны. От них перехватывало дыхание.

Вадик сказал, что отец его получил эти волшебные листы за постройку атомной бомбы для Монголии – тогда все отцы должны были строить атомные бомбы или космические корабли. Иное было западло.

На следующий день, Женька увидел деньги и тотчас отсыпал нам строительных патронов. Что это такое? Это толстенькие, тяжёлые, золотые, жирные, масляные снаряженные гильзы, без пуль, с заплющеными на неровный конус концами. Такими патронами бьют в бетон специальные гвозди. В тот год семья наша переселилась с Курского в свежеотстроенный район – на Волгоградку; там, среди новых башен, в зарослях репья и бурьяна, между выселенных бараков и частных деревянных домов на слом, остались кучи и кучки всякого строительного сора, обломков, невостребованных, брошенных конструкций и предметов. Женьке неимоверно повезло. Теперь повезло и нам.

Всякий знал, что строительные патроны нужно использовать двояким образом. Во-первых, подложить на рельсы и, затаясь, ждать трамвая. Во-вторых, подняться на крышу и кидать вниз. Но мы знали только теорию этого дела – строительные патроны были редкостью, почти легендой.

Не могу сказать, отчего мы выбрали крышу, а не трамвай. Должно быть, на то были какие-то резоны. Не могу объяснить, зачем мы выбрали крышу собственного дома. Возможно, оттого, что пути на соседские чердаки были неведомы – а свой-то мы отчётливо знали. Но точно помню всю меру своего удивления – большой и безлюдный двор стал с двенадцатого этажа каким-то маленьким и каким-то многолюдным. Он съёжился в асфальтовый лоскуток среди окрестностей. Я стоял на крыше, со скользким, тяжёлым патроном в руке и сомневался.

- Что, зассало? – вызывающе спросил Вадька. Это был картель, почти что пощёчина. Надо было кидать. Иное было западло.

Первый патрон ушёл в бурьян. Второй – кидал уже Вадик – щёлкнул об асфальт, не взорвавшись. Но третий сочно жахнул ровно посреди асфальтового лоскута.

Тогда все внизу закричали и стали тыкать наверх пальцами.

Вадик выбрал порочную тактику отступления, а я – верную. Приятель мой кинулся по лестнице вниз и был взят на шестом этаже (квартира их была на третьем). Я же затаился на чердаке, между куч пемзы и балок, покрытых голубиным помётом и перьями, стараясь не вздохнуть – напрасно; поисковый отряд, поймав Вадьку, даже и не пошёл выше.

Потом я долго гулял, укрепляясь в уверенности, что пронесло. Глубоким вечером, укрепившись в уверенности донельзя, я пришёл домой, получил у самых дверей оплеуху и понял, что Вадька меня сдал.

Полная картина трагедии, измены, сопутствующего ужаса и прочих неприятных обстоятельств этого дела открывалась мне постепенно – во время порки, после порки, наутро после порки, неделю спустя после порки, через годы после порки.

Сухая фабула: пойманный Вадик был отведён к участковому и сдал Женьку. Затем участковый и Вадька посетили Женьку; тот сдал ящик с патронами, но между патронов оказались запрятаны и монгольские деньги. При виде их участковый обалдел и поднажал; тогда Женька сдал Вадьку; Вадька сдал родителя и, по ходу дела, меня. Затем участковый пришёл к отцу Вадьки… Но тут в моей истории зияет лакуна. Случай этот, впрочем, горячо и широко обсуждался затем между взрослыми наших семей, и я помню часто повторяемое: «Если бы этого (вар.: Лысого, Никитку, Хруща…) не сняли, бог знает, чем бы всё это обернулось». Возможно, я знал бы больше – если бы мы не переселились на Сокол уже летом следующего года.

Так или иначе, но подоплёка истории с «монгольскими деньгами» мне теперь ясна. В 1960 году, КГБ накрыло группу валютчиков: Рокотов - Файбышенко - Яковлев. Поначалу, им светили 8 лет; затем, под нажимом Хрущёва статью о «Нарушении правил о валютных операциях» ужесточили до 15 лет, затем, после пущего нажима - до высшей меры и задним числом применили к арестованным ещё по «восьмилетнему сроку» валютчикам. Летом 1961 года прошло повторное разбирательство и указанные трое были расстреляны. Следом пошла долгая череда валютных и золотых дел, причём кампания эта потянулась к 70-м и дальше. Участковому было от чего обомлеть в удивлении. Отцу Вадьки было от чего обмереть во страхе. Я, разумеется, не знаю, откуда взялись те самые «монгольские» банкноты – их, впрочем, положено было сдать государству и при самом чистом происхождении. Возможно, это были коллекционные, вышедшие из употребления денежные знаки? Но порка… Среди череды прочих порок, она стоит наособицу - необыкновенной силой и продолжительностью. Опять же, слова о снятии лысого (он же Никитка, он же Хрущ). Я их отчётливо помню. Полагаю, участковый решил не суетиться в смутной ситуации и довольствовался мздой.

Наутро после великой порки, нашу колонну-по-два встречал уже другой Жёлтый Человек – тоже лысый, но без неприятного, кривого полуоскала. Новый был как-то задумчив, сосредоточен и смотрел поверх голов строя первого бе – в окно, в осенний московский день 1964 года.

 


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 9 comments